Объем льгот в едином префрежиме ДФО будет зависеть от социальных аспектов

— Рашид Фероевич, вы возглавляете региональное отделение «Деловой России» с 2015 года, но с бизнес‑сообществом работаете гораздо дольше. Как за это время изменился камчатский бизнес? Работать стало легче или сложнее?

— Фактически бизнес‑объединением я руковожу больше двадцати лет — с 2002 года. Тогда у нас была «Ассоциация предприятий и предпринимателей Камчатки», именно на её базе было сформировано региональное отделение «Деловой России». Я прошёл все этапы отношений бизнеса и власти. В середине 1990‑х — начале 2000‑х предпринимателей не воспринимали всерьёз, сейчас понимают, что бизнес — это основа экономики, и к нему нужно особое внимание.

Не могу сказать, что изменения произошли потому, что я стал руководителем «Деловой России», но нам удалось выстроить хорошие отношения с правительством края и муниципалитетами. Важные вопросы мы обсуждаем на одной площадке, нас слышат. Есть масса других проблем, но именно диалог с властью сегодня выстроен лучше, чем раньше.

— А структура экономики Камчатки изменилась? Традиционно здесь доминируют рыбопромысел и торговля.

— По сути, доминирует всё та же рыба и торговля. Добавился туризм — и у нас, и по всей стране. Лет двадцать назад мы вообще не понимали, как на нём зарабатывать, а сейчас появилось много гостиниц, гостевых домов, новых маршрутов и уникальных услуг. Предприниматели ищут, чем удивить туриста.

Но есть нюанс: многие рыбные компании ушли в центр. Местные предприятия выкупили крупные федеральные игроки вроде «Русской рыбы», «Русского краба» и других. Рыбная отрасль осталась ключевой, но уже без прежнего влияния местных предпринимателей, которые раньше «делали погоду».

— Камчатка — это красиво, но и очень дорого. Логистика сложная, и это напрямую влияет на конечную цену. Можно ли компенсировать эти издержки?

— Дороговизна здесь — не мыльный пузырь, это объективная экономика. Если бы я работал, условно, в Краснодаре и заказал товар, через сутки он был бы на полке. У нас, оплачивая товар в Центральной России, я жду его минимум полтора месяца. Деньги стоят денег, плюс за это время страдает качество продукции.

Логистика заставляет быть очень изворотливым: нужно так планировать поставки, чтобы не оставаться без товара. Бывают периоды, когда нет сахара, соли, риса, гречки — и быстро привезти нельзя. Даже из Владивостока, который считается ближайшим портом, минимальный срок — десять дней.

Приведу пример. «Соколиный центр», которому мы поставляем перепёлок. У них закончился корм, у нас тоже был провал по выращиванию. Они нашли перепёлку в Подмосковье по 40 рублей за килограмм. Морем ждать полтора месяца они не могут — соколы столько не подождут. Остаётся авиадоставка по 500 рублей за килограмм. В итоге вместо дешёвых 40 рублей получается 550.

— Для некоторых категорий грузов есть компенсации. На Камчатке что‑то подобное работает?

— По факту — нет. Формально где‑то что‑то компенсируют, но на своей шкуре мы этого не чувствовали. Мы много раз поднимали вопрос: если хотим, чтобы цены на полке были близки к материковым, надо компенсировать перевозку. Сегодня 40‑футовый контейнер из Москвы на Камчатку стоит от 400 до 700 тысяч рублей. Пятнадцать лет назад это было 150–200 тысяч, рост колоссальный, и он напрямую бьёт по конечной цене.

Покупатель заходит в магазин, видит полные полки и думает: «Какая богатая компания». Никто не задумывается, сколько денег «заморожено» в товарных запасах и логистике.

— Насколько сильно на бизнес влияет необходимость держать большие запасы товара?

— Очень сильно. Недавно у нас было совещание как раз по товарным запасам: денег не хватает, но запас держать обязаны, иначе будут перебои. Тот оборот, который мы обслуживаем здесь, на материке потребовал бы в два‑три раза меньше денег.

Наша компания — одна из крупнейших по поставке продуктов питания в регионе, мы понимаем свою ответственность за продовольственное снабжение. Запасы финансируются кредитами, а сегодня ставка около 18% годовых. Это автоматически закладывается в цену. Отсюда и огурцы по 600–800 рублей за килограмм — для материка это шок, а для нас обычная история.

— Как обстоит дело с морской логистикой? Есть ли регулярная линия?

— Сейчас морская логистика налажена: в неделю к нам заходят два–три судна, есть конкуренция, графики в целом соблюдаются. Но бывают периоды, когда цепочки «ломаются». В прошлом году, например, из‑за угольной лихорадки в Китае контейнеры вместо полутора месяцев шли по два–три. Товар уже оплачен, он лежит в пути, деньги заморожены.

При такой модели, боюсь, Камчатка так и останется дорогим регионом. И при этом население сокращается. Ты что‑то строишь, развиваешь, а потребителей становится меньше. В крае даже грустная шутка ходит: Камчатский край создал все меры поддержки, но некому ими пользоваться — люди уезжают.

— То есть людей не удерживает даже более высокая, чем на материке, зарплата?

— Важно не только, сколько ты зарабатываешь. Когда вокруг необустроенность, грязь, когда не очень красиво, человек хочет вывезти семью туда, где комфортнее, где дети радуются жизни. Деньги не перекрывают отсутствие нормальной городской среды.

— Дальний Восток связывают с преференциальными режимами: ТОРы, СПВ и прочие льготы. Нужен ли Камчатке отдельный пакет мер, как, например, Курилам? И насколько всё это касается торговли?

— Торговли это почти не касается. Эти режимы рассчитаны на промышленные предприятия, которые что‑то производят. Мы в ритейле — операторы: купили, привезли, продали и обеспечили регион продуктами.

Но и здесь всё упирается в население. Пока оно уменьшается, сложно говорить о запуске новых производств и переработки. Можно сколько угодно придумывать режимов, но если людям не хочется здесь жить, бизнесу будет некому продавать.

— Вы упомянули северные законы. Насколько сильно они бьют по бизнесу?

— На мой взгляд, это корень проблемы. Северные льготы для работника превращаются в сверхвысокую стоимость рабочей силы для работодателя.

52 дня отпуска — это очень много. В центральных регионах у человека 28 дней, его спокойно отпускают на две недели, никто вместо него не нужен. У нас сотрудник летит на материк, тратит время, перестраивается на девятичасовую разницу. На две недели так не слетаешь — нужно хотя бы месяц, а то и весь отпуск. На это время нужно закрывать его место, это дополнительные расходы.

К этому добавляются северные коэффициенты, надбавки, компенсация проезда к месту отпуска один раз в два года. Государство придумало эти льготы, но бизнес исполняет их за свой счёт. Бюджетникам платят из бюджета, который мы же и пополняем, а предприниматели за своих работников платят сами. И с этих надбавок мы ещё и налоги с предоставленных льгот платим. Мы предлагали хотя бы освободить от НДФЛ и страховых взносов ту часть зарплаты, которая приходится на северные компенсации.

— Вы поднимали этот вопрос на федеральном уровне?

— Да, мы доходили до уровня Госдумы. Было поручение Президента: Минтруд и Минфин должны были проработать механизм компенсации. Провели совещания, но дальше дело не пошло.

По нашим расчётам, для всего Дальнего Востока это около 300 миллиардов рублей в год: тема слишком дорогая для бюджета.

— В рыбной отрасли мы уже увидели, как местные компании сменились федеральными холдингами. Может ли так же случиться с ритейлом?

— Думаю, да, и довольно скоро. Насколько знаю, крупные сети уже изучают рынок. С одной стороны, власти хотят конкуренции и прихода федеральных брендов. С другой — надо понимать последствия: что важнее, вывеска «у нас есть Пятёрочка» или сохранение местных предпринимателей.

Мы это уже видели в рыбе. Пока были местные компании, они быстро подключались к решению социальных задач. Федеральные холдинги даже губернаторам не подотчётны, им многие местные проблемы просто неинтересны. С ритейлом может быть похожая история. Со мной, как с местным ритейлером, край может договориться о социальных ценах на отдельные товары — насколько это получится с федеральными сетями, большой вопрос.

Опыт захода федеральных форматов есть. «Светофор» зашёл не очень удачно, несколько точек уже закрыли — во многом из‑за качества продукции. Зато «Красное & Белое» и «Бристоль» зашли очень мощно. Думаю, следом придут «Лента», «Магнит», «Пятёрочка».

— Может ли государство что‑то сделать, чтобы сохранить местный бизнес, или тут действует «закон джунглей»?

— Формально мы живём в едином экономическом пространстве, и власти не могут прямо ограничивать вход федеральных сетей. Но при желании можно выстроить специальные условия, барьеры, которые помогут сохранить местный бизнес.

Пока же, по моим ощущениям, желание увидеть у себя крупные бренды у части руководителей сильнее, чем желание беречь локальных предпринимателей.

— Представим, что у вас снова есть возможность встретиться с президентом и предложить конкретные меры для Камчатки. Что вы назвали бы в первую очередь?

— У государства есть стратегическая задача — заселение Дальнего Востока. Либо мы развиваем регион, либо этим займутся другие — в мире такой подход существует.

Первое, что я предложил бы, — пересмотреть законодательство о «северах». Взять пример хотя бы с Аляски: там государство платит каждому жителю за жизнь в сложных условиях. Понятно, что для США северная территория — это одна Аляска, а для России — половина страны, но принцип понятен. Государство должно взять на себя исполнение хотя бы части северных обязательств, которые сейчас лежат на бизнесе. Тогда мы сможем быть конкурентоспособными по отношению к материковым компаниям.

Второе — качество жизни. Можно сколько угодно развивать бизнес, но если население уезжает, ради кого всё это? Нужно вкладываться в благоустройство, комфортную среду, социальную инфраструктуру. Если люди останутся, появится смысл строить, производить, развивать сервисы — товарооборот будет расти естественно.

Когда‑то в СССР люди ехали сюда за «длинным рублём». Сейчас сотрудник, получающий 80–100 тысяч рублей на Камчатке, может получать те же деньги в Москве или Краснодаре, но с другой стоимостью жизни. Какой у него мотив оставаться здесь? Вот на эти вопросы и надо отвечать комплексно, а не точечными мерами.

− Мартин, вы живете на Дальнем Востоке уже 30 лет, их них более 20 лет ведете собственный бизнес. Как вы оцениваете нынешние условия для инвесторов?

− Свои первые поездки в Россию я начал еще в 1990-м году, участвуя в переговорах между российскими и новозеландскими рыбопромысловыми компаниями. В 1995 году я уже обосновался во Владивостоке, где начал заниматься поставками молочных продуктов и фруктов из Новой Зеландии. С 2004 года занимаюсь агробизнесом. Скажу прямо – условия для ведения бизнеса в России сегодня конкурируют с ведущими льготными режимами мира. Сегодня у меня один проект в ТОР «Михайловский» и еще пять − в ТОР «Надеждинский». Но ведь ТОРы − это далеко не все виды льготных режимов. Есть еще Свободный порт Владивосток, Курилы, Арктическая зона. И если вы решите вести в них бизнес – правительство дает вам землю, протягивает инфраструктуру, помогает решать все бюрократические вопросы. Где вы еще найдете такие условия?

− Да действительно. В июле еще был принят закон о международных ТОР Вы уже слышали о новом преференциальном режиме?

− Честно говоря, пока нет. Но было бы интересно разобраться.

− Это почти то же самое, что обычные ТОР, только с обязательным иностранным участием и с еще более расширенными льготами.

− Иностранное участие у меня уже точно есть (смеется).

− Вы упомянули, что правительство помогает решать бюрократические вопросы. Что Вы имели ввиду?

− Я имел ввиду Корпорацию развития Дальнего Востока. Это специально созданная структура, которая помогает резидентам ТОР и СПВ. В Корпорации трудятся молодые, активные и отзывчивые менеджеры, которые помогают каждому инвестору. Резидент ТОР может быть уверен, что его будут поддерживать на всех этапах проекта – от составления бизнес-плана и до запуска. Ребята из КРДВ всегда на связи, помогают с документами, координируют взаимодействие с местными властями, подключают к нужным ресурсам.

Такая поддержка очень важна, тем более для иностранцев. Представьте − вы находитесь в другой стране. Вам не то, чтобы в льготных режимах разобраться… Вам даже банальный заказ еды в квартиру кажется целым приключением. В результате специалисты из КРДВ − как проводники в мир. Они убирают барьеры, экономят ваше время и дают уверенность, что вы не останетесь один-на-один со всеми проблемами. Честно скажу, сейчас это одно из самых весомых преимуществ ведения бизнеса на Дальнем Востоке.

− На ваш взгляд, чего все же не хватает, чтобы больше иностранных компаний заходило в ТОРы и СПВ?

− Я думаю, главная проблема даже не в самих условиях − они в России действительно уникальные. Земля, льготы, инфраструктура − все уже есть. Иностранцам не хватает уверенности. Многие по привычке думают, что Россия − это сложно и рискованно. Но на деле все наоборот. Чтобы преодолеть этот барьер нужна большая информированность о российских льготных режимах. За рубежом многие не знают деталей о ТОР и СПВ. Когда я рассказываю партнерам, что получаю налоговые каникулы на несколько лет, таможенные преференции, готовые коммуникации − все удивляются: «Правда? В России так не бывает!»

Поэтому я считаю, что нужно больше работать над информацией и доверием. Для этого важно проводить такие форумы, как Восточный экономический, больше публиковать информации на зарубежных площадках. Тогда инвесторы будут приходить сами.

− Вопрос может показаться очевидным, но мне все же интересно услышать ваше мнение: как бы вы сравнили условия ведения бизнеса в России в 90-е годы и сейчас?

− (Смеется) В 90-е было ощущение хаоса. Но в этом хаосе скрывалось много возможностей. Недаром в России в целом, да и на Дальнем Востоке в частности, было множество иностранцев. Американцы, корейцы, китайцы − все искали партнеров, пробовали себя в разных сферах. Но все эти проекты были краткосрочные – купил-продал, снова купил. Все держалось на личных связях. И риск… Было очень много риска.

Сейчас же ситуация кардинально другая. Иностранцев на Дальнем Востоке, скажем прямо, немного. Однако созданы все условия для понятной и прозрачной работы, особенно для долгосрочного инвестирования. На мой взгляд, это куда привлекательнее, чем тридцать лет назад.

− В завершение позвольте немного провокационный вопрос. Что Вы называете «домом»? Приморье или Новую Зеландию?

− На самом деле у меня два «дома». Один в Новой Зеландии − там мои корни, моя родина. Я много и часто там бываю. Приморье стало моим вторым домом. Здесь выросли мои дети, здесь они закончили школу, здесь занимались спортом, здесь формировалась их ментальность и характер. Я очень горжусь тем, что моя дочь, окончив секцию синхронного плавания во Владивостоке, смогла по спортивной программе поступить американский вуз из «Лиги плюща» − организации, объединяющей восемь самых престижных университетов США. Это показатель того, что Дальний Восток открывает самые разные возможности − и для бизнеса, и для семьи.

С 2018 года в ДФО функционирует Специальный административный район на о. Русский Приморского края (САР), предназначенный для регистрации иностранных и российских холдинговых компаний.

«Сегодня на о. Русский зарегистрировано в порядке редомициляции 111 компаний с общим объемом активов более 5,5 трлн рублей. КРДВ ведет переговоры еще порядка с 30 компаниями, которые могут переехать на о. Русский в текущем году. Это компании, работающие в различных сферах бизнеса начиная от финансов, заканчивая добычей полезных ископаемых, ведущие деятельность как на Дальнем Востоке, так и в других частях нашей страны», — рассказал агентству директор департамента сопровождения САР Павел Шейка.

До 2023 года стать участником САР можно было только через процедуру редомициляции, когда компания «переезжает» из одной юрисдикции в другую. Летом 2023 года Госдума приняла закон о новом способе переводов активов в специальные административные районы с помощью механизма инкорпорации. При этом фактически создается новая компания, не являющаяся правопреемником и не получающая прав и обязанностей учредителей. Однако до сих пор через процедуру инкорпорации не прошел ни один участник САР о. Русский.

«Это связано с определенными санкционными и контрсанкционными ограничениями, а также тем фактом, что инкорпорация сейчас доступна только публичным компаниям. Считаем, что в рамках поручения президента об упрощении переезда иностранных компаний в России возможно рассмотреть распространение инкорпорации и на непубличные компании», — пояснил Павел Шейка.

Публичная компания — акционерное общество, акции которого обращаются на фондовом рынке свободно, без ограничений. Купить их может любой желающий, ценные бумаги свободно торгуются на бирже. Тогда как непубличные компании распределяют акции между учредителями заранее, не размещают их на бирже и не продают без разрешения остальных акционеров.

Сегодня одно из главных требований к потенциальным резидентам — ценные бумаги учредителя должны иметь листинг на российской или зарубежной бирже согласно требованиям российского законодательства о ценных бумагах.

Эксперты уверены, что расширение процедуры на непубличные компании может значительно увеличить количество участников специальных административных районов и привлечет в регион новые инвестиции.

Директор по стратегии инвестиционной компании «Финам» Ярослав Кабаков отмечает, что расширение возможностей регистрации в САР во многом переломили скептицизм и бизнеса, и экспертного сообщества.

«В сочетании с дополнительными налоговыми стимулами и поддержкой со стороны правительства это повысило конкурентоспособность специальных административных районов. Сегодня уже не подлежит сомнению, что САР – действительно эффективный инструмент», — комментирует он.

В Ассоциации налоговых консультантов напоминают, что процедура инкорпорации была разработана для компаний, испытывающих большие сложности при смене юрисдикции из-за санкционных ограничений. Этот механизм позволяет создавать новые организации, которые могут заменять иностранные холдинговые компании в корпоративных структурах, фактически выделить российский бизнес в новое юрлицо и вывести активы в родную гавань. Что особенно важно, в отличие от редомициляции инкорпорация допускает непропорциональное распределение акций правопреемника между акционерами правопредшественника.

«Санкции мешают многим компаниям использовать данные возможности, так как акции находятся в зарубежных депозитариях или заморожены. Тем не менее, в САР Калининградской области уже есть пример инкорпорации. А непубличным компаниям в этом отношении будет проще», — отметил представитель ассоциации.

Интересно, что первой и на данный момент единственной, прошедшей процедуру инкорпорации в САР Калининградской области, стала компания «Яндекс». Она завершила регистрацию в декабре 2023 года. Процесс не был бескровным и сопровождался судебными тяжбами. Часть акционеров подала иски, увидев дискриминацию своих прав.

Например, по мнению одного из заявителей, «он полностью лишился участия в российском бизнесе и остался владельцем компании, которой принадлежат исключительно зарубежные активы, составляющие 5% всех активов Yandex N.V. до выделения российского сегмента». Однако в январе 2025 года суд постановил, что законные интересы истца не были нарушены.

«Акции Yandex N.V. истец приобрел на внебиржевом рынке, причем после принятия нидерландской компанией решения о разделении бизнеса, после создания МКПАО «Яндекс» в порядке инкорпорации и, соответственно, после опубликования сведений о продаже российских активов. Как следствие, истец принял на себя риски, сопряженные с приобретением соответствующих ценных бумаг», — следует из решения суда.

Говоря про САР как инструмент развития территорий, в КРДВ отметили, что уже 52 компании выполнили свои обязательства в части инвестирования на территории России на общую сумму более 5,8 млрд рублей. За время существования САР на о. Русский холдинговые компании, переехавшие из-за рубежа, уплатили более 30 млрд рублей налогов в бюджеты различных уровней.

Также две компании-участника САР выполняют требования к «присутствию» в регионе и осуществили дополнительные инвестиции в размере 300 млн рублей каждая в объекты транспортной, инженерной, социальной и энергетической инфраструктуры Приморского края.

Рост вопреки прогнозам

В 2025 году в ДФО добыто 128 млн т угля против 74 млн т в 2018-м. Для сравнения: угольщики Восточной Сибири увеличили производство с 79 млн т до 92 млн т. В свою очередь шахты и разрезы Западной Сибири за это время сократили объем с 270 млн т до 204 млн т, а угольные предприятия европейской части и Урала — с 16 млн т до 11 млн т.

Большой рывок в плане развития сделала Якутия. Сегодня республика по угледобыче занимает второе место в России после Кузбасса. С 2018 по 2025 год ее объем вырос с 17,4 млн т до 51,5 млн т. Производственный план на 2026 год составляет 56,5 млн т.

«Мы очень быстро растем — за пять лет почти в три раза. В первую очередь это связано с успехами компании «Эльгауголь». И этот год у нас тоже не исключение: за январь — август 2026 года добыча составила 35,8 млн т против 33,8 млн т по прошлому году за аналогичный период», — сообщил на Российской энергетической неделе глава Якутии Айсен Николаев.

Доля угля в топливном балансе ДФО в настоящий момент превышает 65%. И, как заявил глава Минэнерго РФ Сергей Цивилев, на Дальнем Востоке, где сосредоточена огромная сырьевая база (объем разведанных запасов — почти 26 млрд т), угольная генерация остается ключевой.

Одновременно дальневосточные угольщики увеличивают экспорт, пользуясь географической близостью к странам АТР. За 8 месяцев выросли железнодорожные отправки топлива в Бурятии (+6,1% к январю — августу 2025 года), Приморье (+2,6%), Хабаровском крае (+4,7%), Амурской области (+4,5%). Прогнозы, предрекавшие сокращение роли угля в мировом потреблении различных источников энергии, пока не оправдываются, заявил директор по стратегии и развитию ООО «Сибкор» Роман Головин. Из угольных ТЭС, которые планировались в разных странах к выводу из эксплуатации в 2025 году, порядка 70% продолжили свою работу.

«Последние три-четыре года уголь устанавливает новые и новые рекорды потребления. И изначальные прогнозы коллег на 10-летнем горизонте ошиблись на 60%... Новые прогнозы, выходящие за последний год, особенно более взвешенные, говорят о том, что на горизонте ближайших 15 лет уголь скорее ожидает рост, а не сокращение», — подчеркнул менеджер.

В мире, рассказал он, на разных этапах строительства сейчас находится 760 ГВт энергомощностей, из них почти 300 ГВт должны будут потреблять уголь. Драйвером глобального рынка энергетики выступает развитие технологий на основе искусственного интеллекта и создание дата-центров, а также электрификация транспорта. В ближайшие четыре года прирост мирового потребления угольной продукции может составить 200 млн т.

«В последние годы видим, что те страны, которые вроде бы отказывались [от угля], сворачивали постепенно работу на угольном рынке, — это не только Австралия, но даже США, — сейчас пересматривают и направляют вновь достаточно заметные объемы инвестиций в наращивание добычи», — отметил Роман Головин.

Убытки и долги

Россия может воспользоваться окном возможностей, которое дает глобальный рынок энергоносителей, но экономическое положение отрасли тяжелое. Угольная промышленность сталкивается с убытками и высокой кредиторской задолженностью.

«В мире мы шестые по добыче, третьи по объему экспорта. И только у нас — сальдированный убыток по отрасли. Индия, Индонезия, Китай, Австралия — отрасль там прибыльна», — указывает президент фонда «Кристалл роста» Александр Галушка.

В текущем году несколько улучшилась ситуация с мировыми ценами, которая стимулирует российский экспорт. Тем не менее большое количество активов, особенно подземных, все равно остается за гранью рентабельности, свидетельствует вице-президент по финансам ООО «Распадская угольная компания» Станислав Кузнецов.

За 7 месяцев 2026 года убытки угольщиков составили более 178 млрд руб., по итогам года они ориентировочно достигнут 300–310 млрд руб., уточнил статс-секретарь — замминистра энергетики РФ Дмитрий Исламов. Эта цифра лучше первоначальных прогнозов по стресс-сценарию, уточнил чиновник. Тогда убытки оценивались на уровне 580 млрд руб. Для сравнения, в 2025 году они составили 408 млрд руб. В то же время кредиторская задолженность остается колоссальной — 1,6–1,8 трлн руб., проинформировал чиновник.

«В период снижения мировых цен компании столкнулись с повышением процентных ставок, связанных с высокой ключевой ставкой. Но и курс доллара тоже был низким по сравнению с тем, что мы все ожидали. Вот эти три фактора серьезнейшим образом усугубили положение угольных компаний. Даже в Якутии, несмотря на все наши логистические преимущества, не могу сказать, что у компаний все замечательно. Вся прибыль, которая сегодня появляется, уходит на погашение тех процентов, которые накопились за этот период, причем достаточно высоких процентов», — объяснил Айсен Николаев.

Действительно, сибирские угольщики находятся еще в более сложном положении из-за удаленной логистики. Транспортные издержки для них все существеннее, в перспективе эта проблема окажется серьезным барьером для сбыта сырья. «Вырастет логистика, а цены не изменятся, и мы столкнемся с тем, что из Кузбасса можно будет поставлять только в радиусе 2 тыс. км нашу продукцию. Если посчитать всех потребителей в этом радиусе, то это всего лишь 60 млн т угля, притом что Кузбасс может ежегодно добывать на спокойном ритме 200–240 млн т», — говорит губернатор Кемеровской области Илья Середюк.

В качестве радикального решения проблемы власти Кузбасса предлагают проект строительства железной дороги от Новокузнецка на юг через Алтай до китайского города Урумчи. Ее протяженность составит 1,5 тыс. км (примерно 740 км нужно построить на территории России и почти столько же — в самом Китае), тогда как сейчас для доставки кузбасского угля в порты Приморья приходится преодолевать более 5 тыс. км, обратил внимание Илья Середюк.

Безусловно, реализация такого проекта, помимо высокой капиталоемкости, потребует времени. Пока что для угольщиков Кузбасса важно как минимум сохранение имеющихся договоренностей с РЖД по вывозу продукции через Дальний Восток, подчеркнул Станислав Кузнецов.

Инвестиции в будущее

22 сентября правительством РФ утверждена программа развития угольной промышленности до 2050 года. Она подразумевает перезапуск инвестиционного цикла, пересмотр подходов к геологоразведке, добыче, переработке, транспортировке, ликвидации последствий работы шахт и разрезов.

Но какие резервы есть у шахтеров для повышения своей операционной эффективности и выхода на новые ступени развития в меняющейся макросреде? Хотя Дальний Восток располагает запасами угля, которых при текущем уровне потребления хватит более чем на 700 лет, все же задача — раскрыть этот потенциал с умом, используя современные технологии, цифровизацию процессов, повышение КПД угольных станций, внедрение инновационных систем очистки выбросов, развитие глубокой переработки угля, технологии улавливания, хранения и использования углерода, — заявил глава Минвостокразвития Алексей Чекунков.

Для достижения такой цели угольной промышленности нужны инвестиции, но нельзя опираться лишь на банковское участие, важно увидеть ее сквозь призму фондового рынка, рассуждает Александр Галушка. «Отрасль фундаментальнейшим образом недокапитализирована. Мы с Айсеном Сергеевичем Николаевым сделали первую в стране стратегию капитализации региона — стратегию капитализации региональной экономики. Уже несколько регионов буквально начинают делать то же самое, что сделала Якутия. Что для нас абсолютно очевидно стратегически и методологически? Должна быть программа капитализации угольной отрасли и развития ее через фондовый рынок», — убежден президент фонда «Кристалл роста».

Необходимо усилить связку с наукой, не ограничиваясь декларациями о намерениях. Так, много говорится о перспективах внедрения современных решений в сфере углехимии и глубокой переработки угля, однако на практике воз и ныне там.

«В России за десять лет профинансировано 63 НИОКРа из государственного бюджета на сумму 2,4 млрд руб., — рассказала директор научно-образовательного центра «Кузбасс — Донбасс» Ирина Ганиева. — Получено 1,5 тыс. патентов, работали 2 тыс. ученых-углехимиков, и ноль промышленного внедрения, ноль сколь-нибудь значимых проектов по глубокой переработке угля. Для примера, Институт углехимии Китайской академии наук имеет 500 лицензионных производств углехимической продукции».

Крупнотоннажный флот и верфи в Приморье

В целом развитию производственного кластера вокруг ССК «Звезда» федеральные власти уделяют повышенное внимание. В частности, в сентябре комплекс в Большом Камне, в том числе завод по производству винторулевых колонок «Сапфир» (ключевой элемент системы движения судна, обеспечивающий его ходовые и маневровые качества), посетил президент РФ В. Путин.

Запуск металлургического завода мощностью 1,5 млн тонн продукции в год для судостроительного комплекса «Звезда» планируется осуществить в 2029 году. Об этом сообщил глава ПАО «НК «Роснефть» И. Сечин в июне. Основной продукцией предприятия должен стать крупноформатный стальной лист шириной до 4,5 м и длиной до 24 м — такие листы применяются для сокращения количества сварных швов и повышения надежности конструкций. Дополнительно на заводе планируется выпускать трубы большого диаметра для магистральных нефте- и газопроводов объемом до 300 тыс. тонн в год.

Напомним, что в декабре 2025 года судостроительный комплекс «Звезда» передал заказчику первый построенный в РФ танкер-газовоз СПГ «Алексей Косыгин», являющийся головным судном в серии ледокольных газовозов класса Arc7 для ямальского проекта «Арктик СПГ-2» (НОВАТЭК). Судно передано ПАО «Совкомфлот». Газовоз рассчитан на круглогодичную навигацию по Северному морскому пути без ледокольного сопровождения, преодоление льда толщиной более 2 м и перевозку свыше 172 тыс. куб. м сжиженного природного газа. В июне на верфи состоялась церемония имянаречения второго построенного на предприятии танкера этого класса — «Константин Посьет». Его вместимость также превышает 172 тыс. куб. м СПГ, а заказчиком выступает «Совкомфлот».

На 2027 год запланирован спуск на воду строящегося на ССК «Звезда» первого научно-исследовательского судна (НИС) неограниченного района плавания «Академик В.И. Ильичёв». На предприятии заложено и аналогичное судно «Академик А.П. Лисицын». Исследовательские суда длиной 122,5 м и шириной 20 м получат ледовый класс Arc4 (способность преодолевать лед толщиной до 0,8 м, автономность плавания до 50 суток и дальность перехода свыше 7,5 тыс. миль). Оба судна предполагается сдать до 2030 года по заказу Минобрнауки РФ для комплексных экспедиций во всех районах Мирового океана, включая Арктику и Антарктику.

Кроме того, в Приморском крае развиваются планы по созданию еще одного предприятия для серийного строительства крупнотоннажных гражданских судов — газовозов, танкеров, балкеров и контейнеровозов. Проект намерена реализовать «Объединённая судостроительная корпорация» (ОСК) при участии Банка ВТБ. В августе инвестиционный совет региона признал приоритетным строительство верфи в бухте Промежуточная Уссурийского залива во Владивостоке (на территории бывшего золоотвала ТЭЦ-2). Инвестиции оцениваются не менее чем в 200 млрд рублей. Старт стройки намечен не ранее 2032 года, а выход на проектную мощность в 12 морских судов в год ожидается к 2039 году.

Инвестквоты: краболовы Находки и Владивостока

На Дальнем Востоке продолжается реализация программы инвестиционных квот. На Находкинском судоремонтном заводе (АО «НСРЗ») в июне спустили на воду краболов «Александр Родин» проекта 03141, спроектированный хабаровской компанией ООО СК «Викинг» Игоря Басаргина по заказу магаданского ООО «Тихоокеанская рыбопромышленная компания» Михаила Котова. Судно оснащено рефрижераторными цистернами с охлажденной морской водой, позволяющими доставлять в порт до 100 тонн живого краба. Всего по данному проекту на НСРЗ и Восточной верфи строятся еще десять краболовов. В апреле в Находке заложили кили еще трех судов проекта 03141 по заказу ООО «Антей».

В сентябре на АО «Восточная верфь» во Владивостоке состоялся спуск на воду краболова «Ламут» того же проекта 03141 разработки СК «Викинг». Судно также рассчитано на добычу и перевозку до 100 тонн улова. Заказчиком выступило АО «Феникс», входящее в петропавловск-камчатскую группу компаний «Океанрыбфлот» Игоря Евтушка и Валерия Пономарёва.

Судоремонтные кластеры и дефицит доков

Региональные власти активно ищут инвестиции и в судоремонт. В августе губернатор Хабаровского края Дмитрий Демешин обратился к президенту РФ Владимиру Путину с предложением восстановить бывший судоремонтный завод «Якорь» в Советской Гавани. Глава региона указал на острый дефицит мощностей, из-за которого рыбопромышленники вынуждены ремонтировать суда в Республике Корея и Китае. Инициативу поддержал президент, а на последующей встрече с первым вице-премьером Денисом Мантуровым обсуждался подбор индустриального партнера для стопроцентной загрузки площадки. На сегодня в Хабаровском крае ремонтом флота занимается преимущественно АО «ХРЭБ Флота» в краевом центре.

Завод «Якорь» в бухте Курикша работал с 1936 года и закрылся в 1990-х. В 2022 году перезапустить его планировало совгаванское ООО «Международный инновационный центр морских конструкций и судоремонта» (МИЦ МКС, учрежденное В. Киселевой и местным ООО «1-й СССРЗ» А. Киселева), однако проект остался на бумаге. В мае текущего года по решению суда имущество завода — свыше 40 объектов недвижимости и земельные участки — было обращено в доход государства и передано в краевую собственность.

В Приморском крае в конце 2025 года правительство региона официально зарегистрировало профильный судостроительный и судоремонтный кластер. В него вошли владивостокские предприятия ООО «Тихоокеанские верфи» Вадима Зуева, ПАО «Завод «Варяг», ООО «Бриз Памп» (учредители — И. Семенов, В. Поречин, А. Алексеев), АО «Союз-Ремонт» и арсеньевское АО «Аскольд» (связывают с предпринимателем Олегом Волковым, контролирующим петербургское АО «Армалит» — крупного производителя судовой арматуры).

Справка: ПАО «Завод «Варяг» (Владивосток) принадлежит Александру Леонову (сыну Евгения Леонова, возглавлявшего предприятие в 1987–2018 годах) и его дочерям Наталье и Галине Леоновым. Завод остается единственным в России предприятием по производству, ремонту и обслуживанию электрогидравлических агрегатов, корабельных систем управления, глубоководных аппаратов и профильных тренажерных комплексов.

Свой судоремонтный кластер появится и в Петропавловске-Камчатском. Инвестиции в проект составляют 3,6 млрд рублей, работы рассчитаны до 2027 года. Базовым предприятием станет ООО «Рем-Нова ДВ», входящее в группу «Норебо» Виталия Орлова. Проект реализуется на базе выкупленных холдингом АО «Петропавловск-Камчатский судоремонтный завод» и АО «Судоремсервис», где планируется ввести в строй четыре судоремонтных дока.

По расчетам Всероссийской ассоциации рыбохозяйственных предприятий, предпринимателей и экспортеров (ВАРПЭ, президент — Герман Зверев), промысловому флоту Дальнего Востока ежегодно требуется 287 доковых ремонтов. Действующие заводы округа способны выполнить лишь около 80 (27% от реальной потребности). Для ликвидации дефицита макрорегиону необходимо построить не менее 30 дополнительных доков.

На этом фоне новосибирское ООО «СИБ Инжиниринг компани» (учредители — Андрей Сисюк и Александр Бояров), Ассоциация промышленно-строительного кластера Дальнего Востока и китайская PRY Engine China Co. Ltd. подписали на II Российско-Китайском форуме в Хабаровске меморандум о создании дальневосточного производства двигателей внутреннего сгорания и средств механизации для верфей. Проект с инвестициями порядка 3 млрд рублей рассчитан на выпуск 3 тыс. агрегатов в год на первом этапе.

Справка: Китайский производитель двигателей PRY Engine China Co. Ltd. ранее уже заявлял о дальневосточных планах. В мае 2025 года компания подписала соглашение с ассоциацией «Развитие ТЭК» (подконтрольна хабаровскому ООО «Атом Инжиниринг») о строительстве моторного завода в пригороде Хабаровска стоимостью 5 млрд рублей.

Военный заказ на Амуре

Оборонные программы продолжает выполнять Амурский судостроительный завод («Объединённая судостроительная корпорация») в Комсомольске-на-Амуре. В июле верфь спустила на воду малый ракетный корабль (МРК) «Шторм» — третий корпус проекта 22800 «Каракурт» для Тихоокеанского флота. Эти корабли третьего ранга предназначены для выполнения боевых задач в ближней морской зоне.

Полную версию обзора и глубокую аналитику по развитию ключевых отраслей региона можно найти в еженедельном бюллетене EastRussia.

— Михаил Евгеньевич, когда звучит формулировка «новый промышленно-транспортный каркас», у людей закономерно возникает скепсис: Транссиб, БАМ, порты и ресурсные базы строились десятилетиями. Что принципиально нового вкладывается в это понятие сегодня? Старый каркас не работал или его не было?

— Речь идет о регионе с огромными территориями. В сравнении с Центральной Россией или Центральным Китаем плотность инфраструктуры и промышленного освоения здесь гораздо ниже. Мы не говорим, что каркаса — хребта, в понимании обывателя, — не было. Он есть. Но хотелось бы, чтобы на этом хребте нарастало «мясо», чтобы появилась действительно плотная транспортная и промышленная инфраструктура.

Транссиб, БАМ, порты Арктики и Дальнего Востока — это действительно каркас, который формировался многие десятилетия. Никто не ставит под сомнение его значение. При этом мы сейчас говорим об усилении кооперации предприятий, о повышении производительности труда на принципиально новом технологическом уровне, о создании высокотехнологичных производств, которые позволяют развивать цепочки создания стоимости в России и занимать новые ниши на мировом и отечественном рынках. То есть перед нами стоит задача объединить транспортный каркас с производственными центрами, масштабировав практику развития минерально-сырьевых центров.

Здесь мы говорим, например, о производстве продуктов питания в регионе. Это характерный пример приземления экономического роста на территории Дальнего Востока. Но речь ведь не только о продовольствии. Металлоконструкции выгоднее делать на месте. Производство строительных материалов — на Дальнем Востоке традиционный дефицит, особенно с учетом развернувшихся строек, и материалы приходится завозить с дополнительными транспортными издержками.

Поэтому первая составляющая — стимулирование местного экономического роста. Вторая — принципиально иное качество экономики и промышленного развития, связанное с глубокой переработкой: от добычи твердых полезных ископаемых, например, меди, до химической промышленности и других секторов.

Если посмотреть на транспортную часть — появилась частная Тихоокеанская железная дорога. В стратегию заложены магистрали вроде Нижний Бестях — Магадан, развиваются приморские проекты для расширения взаимодействия с Китаем — «Приморье-1» и «Приморье-2». Они формируют принципиально другой уровень связанности региона, открывают новые направления и стимулируют появление производств.

Новый каркас опирается на фундамент, созданный ранее, но кардинально отличается по составу производств и географии маршрутов. Сюда же относится трансарктический транспортный коридор. Раньше говорили «Севморпуть», потом «Большой Севморпуть», но идея шире северного завоза и вывоза сырья. Речь идет о глобальном транзитном коридоре. Сначала его раскачивает российская добыча, а затем подключаются зарубежные партнеры, проявляющие предметный интерес: китайские компании работают на маршруте уже четыре года, корейские рассчитывают к 2030 году выйти на многомиллионные объемы перевозок. Когда в дополнение к БАМу и Транссибу заработает регулярный морской коридор с международным транзитом, транспортная система получит совершенно другое качество.

— Логистику на восточном направлении серьезно лихорадит: провозная способность магистралей отстает от портовых мощностей, уголь конкурирует с контейнерами. Не приведет ли запуск новых веток вроде Тихоокеанской железной дороги к тому, что расшивка одного «бутылочного горлышка» просто перенесет затор в другое место?

— Я не вижу здесь неразрешимой проблемы — ни с экономической, ни с инфраструктурной точки зрения.

Во-первых, уже сегодня реализуются схемы с обратной загрузкой: в восточном направлении везут уголь, а в обратном — контейнеры, в том числе с использованием специализированных полувагонов.

Во-вторых, диспропорции грузопотоков — нормальная мировая практика, а не сугубо дальневосточная специфика. Та же торговля по линии Китай — Европа крайне разбалансирована: гигантский объем товаров идет из Азии, обратно — несоизмеримо меньше, и операторам приходится гонять порожний подвижной состав. С восстановлением полноценного международного транзита объемы обратной загрузки будут нарастать. Нынешние сложности носят временный характер.

— Декларируется, что инфраструктура строится ради развития собственной переработки. Но какие секторы способны производить конкурентоспособную продукцию на Дальнем Востоке без вечных преференций ТОР и бюджетных субсидий?

— Еще раз уточню, что стимулирует переработку внутри региона синергия промышленности и инфраструктуры, которая снижает операционные издержки, а близость к портам и рынкам АТР оптимизирует логистические издержки. Преференциальные режимы, комплексные меры государственной поддержки — это не «костыли», это стратегический инвестиционный инструмент. Его главная цель — не субсидировать убыточность на всем жизненном цикле проекта, а стимулировать запуск новых производств. То есть такие меры компенсируют стартовый макроэкономический барьер.

И вот здесь мы подходим к главному — эффектам от преференций. Это стимулирование инвестиционного спроса и формирование экономической отдачи на эксплуатационной стадии. После того как налоговые каникулы заканчиваются, а предприятие выходит на полную мощность, включается эффект мультипликатора, который и обеспечивает экономическую устойчивость и бюджетную стабильность. Например, газохимический кластер или металлургический завод никогда не работает в вакууме. Ему нужны сервисные компании, логистические хабы, IT-сектор, строительные подряды. Вокруг одного крупного предприятия, запущенного благодаря преференциям, вырастает пояс из малых и средних предприятий (МСП).

Мы детально просчитывали газохимию: этот бизнес здесь очень эффективен. Складывается короткое логистическое плечо доставки готовой продукции до рынков сбыта, отличная себестоимость за счет собственной сырьевой базы и доступа к электроэнергии, как в Амурской области. Главное — сохранять эти базовые факторы производства конкурентоспособными. Тарифы на электроэнергию не должны резко расти, запас ценового преимущества необходимо сохранять.

Следующее направление — специализированное сельское хозяйство с глубокой переработкой, в первую очередь — это соя. В Амурской области скоро заработает проект, нацеленный на переработку более миллиона тонн в год.

Еще один сектор — IT. На Дальнем Востоке он пока не масштабен, но мобилен и не имеет жестких физических ограничений при наличии глубокой специализации. В макрорегионе есть команды и компании, которые успешно работали и встраивались в рынки Китая и Японии. Якутия делает большую ставку на креативные индустрии и технологии, и эта модель доказала состоятельность.

Далее — наши ресурсные гиганты: Баимское месторождение, Малмыж и весь блок твердых полезных ископаемых. По всему миру взрывными темпами строятся центры обработки данных, которым требуются огромные объемы меди и сопутствующих металлов хорошего качества. Когда медь на мировом рынке подскакивает в цене в разы, уход в следующий передел рентабелен сам по себе и не требует искусственных мер господдержки.

Единого рецепта для всего макрорегиона не будет: субъекты слишком разные. В каждом регионе должен сложиться собственный конкурентоспособный торгуемый сектор — производящий продукцию с высокой добавленной стоимостью на внешний рынок, будь то регионы России или зарубежные страны. Когда доля такой диверсифицированной торгуемой экономики превысит 30–50%, можно будет говорить об устойчивом региональном развитии. Тот же Сахалин пока остается выраженным монорегионом, но и пытаться выпускать все подряд — от стиральных машин до сложной техники — бессмысленно. Необходима концентрация на отраслях, оправданных структурой занятости.

— Развитие энергоемких производств и расширение железных дорог упираются в энергодефицит. Атомные станции в Приморье и Хабаровском крае появятся ближе к рубежу 2030–2040-х годов. Как математическая модель балансирует энергосистему в этот промежуток, и не остановит ли нехватка мощностей запуск производств?

— Дефицита, который парализует развитие, произойти не должно — для предотвращения подобных перекосов и применяется планирование.

Не нужно сводить весь баланс исключительно к атомной генерации. В Генеральной схеме заложена достаточная диверсификация по видам источников энергии. Стоит четкая задача — ликвидировать дефицит мощности к началу 2030-х годов, и это не означает ожидания исключительно крупных атомных блоков сороковых годов. Атомная генерация займет свое место там, где она просчитана и экономически эффективна.

У Востокгосплана есть детальная расчетная модель по регионам, оценивающая прирост спроса на электроэнергию. Мы сопоставляем пообъектные графики: смотрим динамику потребности конкретных строящихся предприятий и синхронизируем с ними планы по вводу генерирующих и электросетевых мощностей.

— И еще немного про цифровые модели: Востокгосплан запустил систему мониторинга северного завоза. Что показала реальная практика прохождения грузов по речным и арктическим маршрутам: где вскрылись главные скрытые издержки и удается ли за счет прозрачности сбивать логистическую наценку для северян?

— Моделирование, которое мы провели, вскрыло узкие места, о которых раньше только догадывались. Оно позволило рассчитать потребность в речных и морских судах, чтобы оптимизировать завоз, и сформировать задачи по строительству транспортно-логистических центров. Сейчас как раз ведем расчеты по Чукотскому АО — это прямо «в работе». И чем глубже погружаемся, тем яснее видим, что самый сложный вопрос — не «как довезти», а «что именно везти и для кого».

Завезти в поселок тонну курятины или три тонны картошки со свеклой технически не проблема. Проблема в том, что людям нужен ассортимент, а не складские излишки. А когда каждый километр доставки стоит дорого, а возможности «вернуть нераспроданное» фактически нет, номенклатура становится критическим вызовом. Мы сейчас как раз пытаемся решить эту задачу — уйти от валового завоза «чего много» к адресному завозу «того, что реально нужно».

Что касается логистической наценки, то она стала прозрачной. Мы уже четко видим, где цена того или иного звена цепочки превышает расчетные параметры. И здесь есть большой соблазн ударить административными методами: зарегулировать, ограничить, принудить. Но такой подход убьет бизнес, а с ним — и саму возможность конкуренции. Мы предпочитаем рыночное регулирование. Пока есть варианты снижать цены через конкуренцию, будем моделировать и работать над этим.

Вот живой пример: явно завышены цены на погрузочно-разгрузочные работы и автомобильные перевозки внутри отдаленных районов. Причина — дефицит кадров и дефицит техники, «сложившаяся исторически монополия». Очевидно, что надо наращивать объем предложения — увеличить число участников рынка, предлагающих данные услуги. Но как обеспечить равномерную загрузку мощностей, если сам завоз укладывается в 3–4 месяца? Остальные 8–9 месяцев все эти производственные мощности будут простаивать?

Значит, нужно думать, чем их загрузить в межнавигационный период. Один из вариантов — делать завоз круглогодичным. Другой — развивать местные производства, чтобы создать постоянный спрос на внутрирегиональные перевозки.

— Любой каркас требует кадров: водить поезда, работать на фабриках, строить энергообъекты. Учитывает ли модель человеческий ресурс? На кого делается расчет — на вахту или удержание постоянного населения?

— Обеспеченность кадрами мы тоже рассчитываем. В расчеты изначально закладывается рост региональной экономики и производительности труда. Рассчитывать, что человек механически станет работать и зарабатывать в два-три раза больше, нельзя. Нормальный темп роста производительности для экономики — 2–3% в год. Мы закладываем амбициозный ориентир: прирост производительности на 30–50% к 2035 году.

Основа — фондовооруженность предприятий. Сейчас она на Дальнем Востоке остается невысокой, поэтому роботизация и комплексная автоматизация — ключевые приоритеты стратегии. Рассчитывать на резкое увеличение численности постоянного населения не приходится. Будет сохраняться вахтенный подход, будут привлекаться специалисты, но критически важно форсировать производительность труда. Только тогда темпы роста экономики позволят генерировать средства на благоустройство и развитие дальневосточных городов.

Посмотрите на резидентов преференциальных режимов КРДВ: заработная плата там в среднем не меньше чем на 20% выше среднерегиональной. Это следствие перехода на современное оборудование и создания высокотехнологичных рабочих мест с высокой выработкой на человека. Инвестиции в технологии естественным образом толкают производительность вверх за счет современного оборудования на предприятиях. Кроме того, в стратегию заложены механизмы умной трудовой миграции.

— Если подвести итог: что объединяет все эти элементы в единую систему?

— Мы говорим о новом каркасе, потому что меняются само качество и внутренняя структура дальневосточной экономики. Это не изолированные стройки, а единая система: прокладка новых транспортных маршрутов синхронизируется с вводом энергетических мощностей, повышением производительности труда за счет технологий, умной миграцией и развитием социальной инфраструктуры в тех точках, где появляются современные производства и реальные экономические перспективы.