Жизнь в моменте: зачем снимать то, что нельзя повторить

— Мила, вы сделали восемь фильмов о Якутии. Почему про местный театр — только сейчас?

— Каждый проект приводит к следующему. Это не план, это жизнь. Я познакомилась с якутским режиссёром Сергеем Потаповым — и сняла о нём фильм. Потапов познакомил меня с певицей Чыскыырай — и появился фильм о ней. Потом был «Женский голос Арктики», «Кочующий музей», «Мозг. Традиция. Мечта». А театр — это был детский интерес, который дремал давно. Что за кулисами? Как это рождается? В 2024 году я оказалась на гастролях театра в Бишкеке, увидела, как триста артистов и техников преодолевают тысячи километров ради спектакля — и поняла: вот оно. Упустить этот момент было нельзя.

— Что значит «упустить момент» для документалиста?

— Это самое страшное, что может случиться. Документальное кино — это кино о жизни в моменте. То, что произошло однажды, не повторится. Те же люди, в том же возрасте, в тех же костюмах, в том же месте — это уже история. Она уходит прямо сейчас, пока мы разговариваем. И если её не снять — она исчезнет. Не частично, не условно — насовсем. Вот почему я говорю про кинолетопись. Это не красивое слово. Это обязанность.

— Ваш метод — наблюдение. Расскажите, что это на практике?

— Это значит, что съёмочная группа растворяется в пространстве. Мы не берём интервью в классическом смысле — сел, посмотрел в камеру, рассказал. Мы наблюдаем. Ходим рядом, снимаем репетиции, гримёрные, кулисы, разговоры в коридоре, взгляды после спектакля. Ждём тех моментов, когда человек забывает, что его снимают. Вот тогда и начинается настоящее кино.

Фото: киностудия «Увидеть море»

Я противник лобового интервью. Лобовое интервью оправдано только тогда, когда во время него с человеком что-то происходит — он начинает плакать, или на него падает люстра. Тогда это тоже наблюдение. А если человек просто выдаёт информацию — это услуга, не кино.

— Но театральные люди умеют контролировать себя. Как вы с этим работаете?

— Это самое сложное в съёмках о театре. Актёры понимают, что такое образ. Они умеют владеть эмоциями — это их профессия. С ними ты оказываешься на одной плоскости: они понимают, чего ты хочешь, и могут тебе это дать. Но вот беда — дать нефальшиво — это уже другой вопрос.

Камера очень чётко чувствует фальшь. Это не метафора, это физика. Если человек не до конца верит в то, что с ним происходит, — камера это видит. Поэтому моя задача — отпустить героев. Дождаться, пока они перестанут играть для меня и начнут просто жить. И вот тогда — снимать.

— Вы упоминали, что у нас нет культуры документального кино. Что вы имеете в виду?

— Мы привыкли потреблять информацию в готовом виде. Нам разжёвывают, раскладывают по полкам, указывают вектор: смотри сюда, думай об этом, вот тебе говорящая голова, она всё объяснит. Репортаж, сюжет, новость — это сервис. Быстро, понятно, без усилий.

Фото: киностудия «Увидеть море»

Документальное кино — другое. Оно может строиться по принципам игрового: с образами, характерами, внутренним конфликтом, без подписей и заставок. Оно требует от зрителя работы — думать, чувствовать, интерпретировать. И вот этой привычки у нас пока нет. Люди приходят на показ и спрашивают: «А почему нет интервью? Почему никто не объяснил?» Значит, нужно воспитывать зрителя. Предлагать ему альтернативу. Это тоже часть нашей работы.

— За девяносто лет якутского театра почти не осталось хроники. Как это возможно?

— Это очень больная тема. Мы начали работу над фильмом и захотели посмотреть архивные материалы — оказалось, что их практически нет. Ни фотографий, ни кинозаписей репетиций, ни документального свидетельства того, как рождались спектакли. Балет не был в приоритете. О хронике никто не думал. И когда сейчас схватились — обнаружили, что всего катастрофически мало.

А ведь сейчас — подъём. Феномен якутской культуры. Все ринулись снимать игровое кино, и это прекрасно. Но как рождается этот процесс? Почему так много? Кто эти люди? Вот об этом забывают. И через двадцать лет окажется, что снова нечего смотреть — только результат, но не путь.

Фото: киностудия «Увидеть море»

— Что зритель должен вынести из вашего фильма?

— Катарсис. Именно за ним мы идём в кино и в театр — чтобы нас расшевелили, переместили в другое состояние, заставили что-то почувствовать. Прорыдаться, просмеяться, пробояться — всё зависит от жанра.

Я не хочу, чтобы зритель получил информацию. Я хочу, чтобы он стал соучастником. Чтобы он оказался не снаружи, наблюдая за чужой жизнью, а внутри — рядом с людьми, у которых решается судьба, которые волнуются так, что хочется исчезнуть из пространства, но надо стоять и ждать. Вот это ощущение — оно и есть кино.

— Фильм вышел. Что дальше?

— Самое странное и прекрасное в документальном кино — фильм начинает жить без тебя. Он уже не твой. Он существует отдельно — со своими зрителями, своими интерпретациями, своей судьбой. Мы запечатлели историю. То, что происходило в двадцать пятом году с этими людьми, в этом театре, в этих обстоятельствах — теперь сохранено. Это останется. И это, пожалуй, единственное, ради чего стоит снимать кино.

— Для композитора работа с национальным материалом — это всегда риск уйти в фольклорные штампы. Как вы решали эту задачу?

— В своей работе я почти никогда не использую фольклорный материал напрямую или в неизменном виде. Для меня фольклор — это прежде всего источник вдохновения, а не набор готовых музыкальных решений.

Я искренне считаю, что в русском фольклоре и в музыкальных традициях народов нашей страны содержится колоссальное богатство идей. Более того, если внимательно вслушаться в этот материал, можно обнаружить в нём отголоски самых разных музыкальных направлений, жанров и способов мышления. Поэтому для меня обращение к фольклору — это не цитирование, а попытка вступить в диалог с огромным культурным пластом.

Например, в симфонической сказке для чтеца и оркестра «Тайна трёх миров» фольклорной основой стал не столько музыкальный материал, сколько сама история. В основе произведения лежит уйльтинская сказка «Геухату», посвящённая национальному герою уйльтинского эпоса. Именно этот сюжет стал отправной точкой для музыкального замысла.

Передо мной стояла задача не воспроизвести фольклорные интонации буквально, а максимально раскрыть контрастность образов этого волшебного мира. Герой проходит через разные пространства, сталкивается с испытаниями, меняется внутренне и в итоге приходит к преображению. Меня интересовало именно это путешествие, эта драматургия, а музыка должна была помочь слушателю почувствовать масштаб и многогранность происходящего.

Что касается опасности фольклорных штампов, то, на мой взгляд, этот вопрос связан не столько с самим материалом, сколько с профессиональным уровнем композитора. Любой художественный язык может превратиться в набор клише, если пользоваться им поверхностно.

Мы ведь не можем сказать, что обращение Игоря Стравинского к фольклорным принципам привело его к штампам. Напротив, многие его произведения основаны на глубоком переосмыслении народного материала, на работе с его структурой, ритмикой, мотивами. И именно благодаря такому подходу рождается новое художественное качество.

Поэтому мне кажется, что проблема заключается не в самом факте обращения к фольклору. Всё решает то, насколько глубоко композитор понимает материал и насколько убедительно способен превратить его в часть собственного музыкального языка. Когда фольклор становится источником творческой энергии, а не набором внешних признаков, риск штампов практически исчезает.

— Пытались ли вы найти «дальневосточный симфонический код» или писали универсальную историю, для которой национальность и этническая принадлежность героев вторична?

— Безусловно, образы, заложенные в самой сказке, уникальны. Они принадлежат именно культуре народа уйльта и неразрывно связаны с его мифологией, представлениями о мире и системой образов. Поэтому я убеждён, что уже сама сказка содержит тот особый культурный код, о котором вы говорите.

В данном случае мне не нужно было специально искать какой-то «дальневосточный симфонический код» как отдельную художественную задачу. Этот код уже присутствовал в материале — в сюжете сказки, в характерах героев, в их пути, в образах трёх миров и в самой логике повествования. Всё это обладает ярко выраженной национальной и культурной идентичностью.

Соответственно, моя задача как композитора заключалась не в том, чтобы заменить эти образы универсальными или абстрактными, а наоборот — максимально бережно и точно их раскрыть средствами музыки. Музыкальные образы, возникающие из этой истории, неизбежно несут в себе её культурную память и её уникальную интонацию.

Мне кажется, что подлинная универсальность искусства рождается не тогда, когда стираются национальные особенности, а когда они сохраняются и раскрываются максимально полно. Чем конкретнее и честнее автор работает с материалом, тем легче он оказывается понятен людям самых разных культур.

Поэтому я не стремился сделать эту историю нейтральной или лишённой национального контекста. Напротив, моей задачей было не уничтожить этот код, не сгладить и не затереть его, а проявить настолько ярко, насколько это возможно средствами музыкального языка.

И если слушатель почувствует за музыкой особый мир, особую систему образов и взгляд на мир, характерные именно для уйльтинцев, значит, эта задача была решена правильно.

— В сказке есть мощные образы: герой проходит через небесный разлом, попадает в иной мир, сражается с таинственным духом... Используете ли вы традиционные для народов Севера и Приамурья инструменты вроде варгана или шаманских бубнов?

— Поскольку я сам родом из Бурятии и достаточно хорошо знаком с шаманской традицией, для меня шаманский бубен — это прежде всего сакральный ритуальный инструмент. Именно поэтому я никогда не использую его в светском музыкальном пространстве.

Я искренне считаю, что обращение к ритуальным инструментам вне их культурного и духовного контекста часто оказывается слишком внешним жестом. Иногда это выглядит как попытка мгновенно обозначить национальный колорит, но при этом теряется подлинное содержание. Мне такой подход не близок.

Тем более что с чисто музыкальной точки зрения многие выразительные эффекты, которые обычно ассоциируются с бубном, могут быть достигнуты средствами ударной группы симфонического оркестра. Для меня важнее не буквальное воспроизведение атрибутов культуры, а создание художественного образа.

Что касается варгана и других традиционных инструментов народов Приамурья, то их я также не использовал. Во многом это связано с самой природой произведения. Сказка написана для симфонического оркестра, а музыканты Дальневосточного академического симфонического оркестра не являются профессиональными исполнителями на национальных инструментах коренных народов региона.

Кроме того, интеграция подобных тембров в симфонический оркестр — задача очень тонкая. Иногда такие решения начинают работать скорее как декоративный или сувенирный элемент, чем как органичная часть музыкальной драматургии. А именно этого я стараюсь избегать в своём творчестве.

Мне было важно, чтобы национальная основа произведения проявлялась не через внешние признаки и узнаваемые символы, а через саму историю, её образы, внутреннюю логику и атмосферу. Поэтому культурный код сказки раскрывается прежде всего средствами симфонического оркестра и музыкальной драматургии, а не за счёт прямого цитирования или использования традиционных инструментов.

— Тогда какими симфоническими средствами вы создавали эту потустороннюю атмосферу и магию?

— На самом деле симфонические средства, которыми пользуются композиторы, остаются примерно одними и теми же уже на протяжении многих веков. Конечно, XX век значительно расширил возможности оркестра: появились новые способы звукоизвлечения, так называемые расширенные техники исполнения, которые существенно обогатили тембровую палитру.

Однако в моей сказке нет каких-то специально придуманных или экзотических средств для изображения иного мира. Я не ставил перед собой задачу удивить слушателя необычными эффектами ради самих эффектов.

Для меня атмосфера рождается прежде всего не из отдельных приёмов, а из музыкального языка в целом. Это гармония, форма, драматургия, организация музыкального времени, взаимодействие тембров и образов. Именно эти фундаментальные средства и создают ощущение таинственного, волшебного или потустороннего пространства.

Безусловно, в партитуре используются и современные исполнительские приёмы, и некоторые расширенные техники, которые помогают сделать оркестровую палитру более разнообразной. Но они никогда не являются самоцелью. Их задача — служить музыкальному образу и драматургии произведения.

Вообще мне кажется, что магия в музыке возникает не тогда, когда композитор находит какой-то необычный эффект, а тогда, когда привычные музыкальные средства начинают работать особым образом. Поэтому в этом смысле мои инструменты те же, что и у многих композиторов до меня: гармония, мелодия, ритм, форма, оркестровка и музыкальная логика.

Именно из их взаимодействия рождается тот мир, который слышит слушатель.

— Проект задуман как симфоническая сказка, где музыку будет сопровождать чтение Виталия Фёдорова. Что первично в этой конструкции? Музыка выступает как декорация к тексту, «терпит» голос чтеца, или же это полноправное симфоническое полотно, в которое слово вплетается как ещё один инструмент?

— Безусловно, я воспринимаю это произведение как полноценное симфоническое полотно. Для меня здесь нет разделения на «главное» и «второстепенное», где музыка лишь иллюстрирует текст или, наоборот, текст существует исключительно как комментарий к музыке.

Более того, сама структура произведения выстроена таким образом, что слово и звук существуют в постоянном взаимодействии. В партитуре чтец буквально вписан в музыкальную ткань произведения. Его реплики соотнесены с развитием оркестрового материала, а в ряде эпизодов оркестр реагирует на произнесённый текст, вступает с ним в диалог, подчёркивает или развивает отдельные образы и события.

Я бы даже сказал, что оркестр является полноправным действующим лицом этой сказки. Он не сопровождает рассказчика и не служит фоном для повествования. Оркестр так же, как и актёр, участвует в развитии сюжета, проживает происходящие события, отыгрывает сцены, создаёт характеры, передаёт эмоциональные состояния и атмосферу разных миров, через которые проходит герой.

При этом и сам чтец существует не отдельно от музыки. Он не просто произносит текст большими смысловыми блоками между музыкальными номерами, а погружён в единое звуковое пространство произведения. Его голос становится частью общей драматургии и музыкального действия.

Наверное, именно в этом я и вижу суть жанра музыкальной или симфонической сказки. Для меня это не сумма текста и музыки, а единый художественный организм, в котором слово и оркестр дополняют друг друга и существуют на равных правах.

Поэтому главной задачей для меня было создать цельное пространство, где рассказ, актёрское исполнение и симфонический оркестр образуют единое художественное высказывание. Именно такой подход кажется мне наиболее органичным и соответствует самому понятию музыкальной сказки.

От редакции: премьера «Тайны трех миров» состоится в рамках II Фестиваля новой музыки 14 июня 2026 года в Хабаровской филармонии.

Дело было вечером. Стылым январским вечером в 2025 году. В окна хабаровского визит-центра «Амурский утёс» стучался морозный ветер, а внутри, в тепле и уюте, взрослые и дети слушали сказки из сборника «Сказочный Амур». Предания народов Амура собрала в экспедициях Александра Агафонова, журналистка и писательница. Она услышала их от бабушек в национальных сёлах и рассудила, что мир тоже должен их узнать. На подмогу Александра позвала актёров хабаровского ТЮЗа — Виталия Фёдорова и Анастасию Дымнину.

Анастасия Дымнова и Виталий Федоров читают сказку из сборника «Сказочный Амур» Справа — Александра Агафонова. Фото Ольга Кошелева

«Они так потрясающе читали! Было ощущение, что это не моя книжка, а что они что-то другое читают, — вспоминает сейчас писательница. — Они как-то совершенно по-другому подсветили сказочных героев, они стали совершенно живыми! Может быть, немножко не такими, какими были у меня в голове, но вот они совершенно как из плоти и крови встали передо мной. Я подумала тогда: "Боже мой, как это круто! Неужели вообще это я написала?"».

А потом началась другая сказка. Сначала Виталий и Анастасия записали аудиоверсию «Сказочного Амура», а после Виталия осенило — надо сделать музыкальную сказку! Все, кто знаком с Виталием Фёдоровым, знают, что он очень осеняемый человек.

«Я сотрудничал с нашей филармонией, и как раз в Хабаровске проходил фестиваль "Новая музыка", — рассказывает Виталий Фёдоров. — Александр Веретенников, художественный руководитель филармонии, познакомил меня с Денисом Хоровым — композитором и организатором фестиваля. Мы почитали ему сказки. И он говорит: "У меня есть грант от Союза композиторов, можно ещё что-то сделать". И я сразу: давайте сделаем вот эту национальную историю! Про нас, про нашу айдентику, попробуем зацепить как-то, чтобы это интересно было! Почитаем ярко!».

Долго ли, коротко ли, но замысел постепенно стал материализоваться. Решили, что это будет симфоническая сказка — художественное чтение внутри музыкальной ткани, сопровождаемое видеорядом с «ожившими» иллюстрациями из «Сказочного Амура».

Утаптывать все сказки в одно произведение не стали. Да и не дело это — утаптывать сказки, они простор любят. Остановились на истории Геухату — бедного юноши из народа уйльта. Они себя ещё ороками называют, тут главное не путать их с орочами. Так вот, выпало Геухату задание: спасти красавицу, которую страшная железная птица унесла в другой мир на служение злому духу Амбе.

Иллюстрация к сказке «Геухату» – художница Ксения Воронова

Пришлось и ему туда отправиться. Если коротко: девицу спас, злого духа умертвил, с препятствиями справился, пережил предательство помощников, все невзгоды одолел и на красавице потом женился. Про это и пойдет музыкально-декламаторский сказ.

А теперь — сюрприз! Бубнов в музыке не будет.

«Поскольку я сам родом из Бурятии и достаточно хорошо знаком с шаманской традицией, для меня шаманский бубен — это прежде всего сакральный ритуальный инструмент. Именно поэтому я никогда не использую его в светском музыкальном пространстве, — поясняет Денис Хоров, композитор музыки к "Тайне трех миров". — Я искренне считаю, что обращение к ритуальным инструментам вне их культурного и духовного контекста часто оказывается слишком внешним жестом. Иногда это выглядит как попытка мгновенно обозначить национальный колорит, но при этом теряется подлинное содержание. Мне такой подход не близок».

Тем более что с чисто музыкальной точки зрения многие выразительные эффекты, которые обычно ассоциируются с бубном, могут быть достигнуты средствами ударной группы симфонического оркестра, и тут важнее не буквальное воспроизведение атрибутов культуры, а создание художественного образа.

Не будет и варгана. Сказка написана для симфонического оркестра, а музыканты Дальневосточного академического симфонического оркестра не являются профессиональными исполнителями на национальных инструментах коренных народов региона.

«Кроме того, — добавляет композитор, — интеграция подобных тембров в симфонический оркестр — задача очень тонкая. Иногда такие решения начинают работать скорее как декоративный или сувенирный элемент, чем как органичная часть музыкальной драматургии. А именно этого я стараюсь избегать в своём творчестве». К слову, полное интервью с Денисом Хоровым о музыкальных решениях для «Тайны трех миров» доступно на нашем сайте.

Не стоит думать, что музыкальная сказка — это что-то в духе «встал и монотонно почитал под музыку». В этом убеждены и Денис Хоров, и Виталий Фёдоров.

«Какие выразительные средства мы имеем? — спрашивает сам себя Виталий Фёдоров. — Слово, музыка и экран. Это очень скудные выразительные средства. В спектакле выразительных средств больше. Есть динамика, есть погони, эффекты, свет, дым, ну и так далее… Театр использует всю палитру вот этих спецэффектов художественных.

А здесь возникает самая большая сложность: ты должен словом, энергией, мыслью, сюжетными перипетиями держать зрителя. Особенно под музыку. И удержать надо детское внимание в первую очередь. У меня сын постоянно ходит там со школы в филармонию на сказки с оркестром. Он говорит: «Не могу, не пойду, не буду, скучно». Вот моя задача — сделать, чтобы это было не скучно!».

Как выйдет на самом деле, зрители и слушатели узнают в полдень 14 июня 2026 года, если озаботятся обеспечить себя билетами в Хабаровскую филармонию. Постановка станет частью II Фестиваля новой музыки.

Кто-то спросит: «Отчего же сразу спектакль не поставить?». А от того, что дело это сложное и затрат потребует кратно больших. Увы, хотя история так и просится быть воплощённой в разных жанрах, найти финансирование под такой проект — вариант из разряда сказочных. Но, возможно, симфоническое изложение — это первый шаг на долгом пути к счастливому концу. Всё как в сказке.

10 ярких вагонов «Театрального поезда» прибыли на первый путь железнодорожном вокзале Хабаровска утром 13 мая. На перрон сошли артисты Приморского академического театра им. М. Горького. Специально для них открыли железные ворота в город — чтобы было удобно носить реквизит. Гости привезли в Хабаровск спектакль «Мастер и Маргарита». Его они показали в местном Театре Драмы.

Но главной сценой акции «Театральный поезд» стал железнодорожный вокзал. На «пятачке», который видно и со стороны города, и со стороны перрона, возвели компактную сцену. Пока приморцы готовились к спектаклю в Театре Драмы, хабаровчане подхватили эстафету и включились в работу «Театрального поезда», пробуя себя на новой площадке. Им еще только предстоит отправиться в путь в другие города.

Фото: Ольга Кошелева

Чтобы попасть в «зрительный зал» нужно пройти через центральный вход вокзала, где тебя сканирует металлодетектор, а вещи нужно выложить в ящик и поставить на ленту. Специфика площадки. Что поделать – меры безопасности.

Вокзальные часы показывают 18:00. На сцену выходят актеры театра «Триада». Они приготовили спектакль, основанный на сказках, под названием «Навь». Артисты с раскрашенными лицами или в масках, произносят текст про Калинов мост, выкладывают на брусчатку куски льда, в которые вмерзли цветы, звучит этническая музыка. Всё это завораживает с первых минут… Но сосредоточиться не так-то просто.

Фото: Ольга Кошелева

Вокзал – это всегда спешка, суета, страх опоздать на поезд и во время просмотра спектакля первые минут 10-15 не покидает ощущение тревоги, хотя ты никуда не уезжаешь. Вокзальная реальность напоминает о себе каждую минуту то громким шипением тормозов, то дробным стуком чемоданных колёс, то объявлением: «Уважаемые пассажиры, поезд Хабаровск – Благовещенск» отправляется с третьего пути, платформа номер 4, будьте внимательны и осторожны» или «Пассажир, оставивший вещи в одне досмотра – Вас просят вернуться». Тут же люди прощаются на перроне, обнимаются, уезжающий в командировку отец машет сыну со словами: «Слушайся маму!»

Фото: Ольга Кошелева

А в середине спектакля… «Театральный поезд», который стоял рядом со сценой, на первом пути, неожиданно трогается с места! Некоторые зрители подумали, что это часть постановки, но на самом деле - нужно просто освободить путь для другого поезда. Вокзал продолжает жить своей жизнью.

Перестук колес, гудок поезда, снова шипение тормозов… и так по кругу. И в какой-то момент ты привыкаешь к этому, уже не обращаешь внимания. И, именно благодаря отвлекающим факторам, внимательнее слушаешь текст. Концентрация на максимуме.

Пассажиры поезда, который занял место «Театрального», изумленно озираются: откуда доносится музыка? Что там происходит? А потом подсаживаются и погружаются в действо… То, что это пассажиры, а не театральные зрители выдает торчащий из сумки «Доширак».

– Я еду во Владивосток, вообще не знала ничего про этот поезд! Прикольно придумали! У меня поезд через полчаса. Надеюсь, не залипну настолько, чтобы опоздать, – говорит гостья города Анастасия.

Фото: Ольга Кошелева

Спектакль, как магнит, притягивал всех вокруг – от пассажиров, которые ожидают отправки поезда, до носильщиков, работников путей и транспортной безопасности. И даже машинист с интересом слушал, выглянув из окна кабины.

Фото: Ольга Кошелева

– Это проект, направленный на то, чтобы объединить театры, зрителей. Для меня это очень важно. В свое время я писал диссертацию на тему «Провинциальный театр – центр театральной России» и мне казалось, что кузница кадров здесь, у нас в Хабаровске, не хуже, чем где-то на западе, – поделился своим мнением главный режиссер Хабаровского краевого театра кукол Сергей Листопадов.

И вот спектакль, посвященный встрече весны, заканчивается. Актеры пекут блины, а после раздают их зрителям и в этот момент происходит магия – выглядывает солнце. Кажется, будто артисты повлияли на погоду и это до мурашек! Но, конечно, это просто совпадение.

Фото: Ольга Кошелева

– Шум поездов немного отвлекал и приходилось еще громче говорить, но в этом есть свой драйв. Это очень незабываемо и интересно. Несмотря на то, что зрители просто прохожие, нам удалось установить с ними энергообмен. Это необычно, новый опыт, – говорит актриса Алиса Панфилова.

Следующими на сцену выходят студенты кафедры режиссуры и актёрского мастерства Хабаровского государственного института культуры с музыкальной программой.

Фото: Ольга Кошелева

Их особенно горячо поддерживает группа мальчишек – это футбольная команда, которая едет на соревнования в Комсомольск. Они снимают номера на камеру телефона, чтобы рассказать и показать родителям, какой необычный концерт встретили в Хабаровске.

Фото: Ольга Кошелева

Дальше театральный маршрут поведет поезд в Биробиджан и Новый Ургал. «Попутчиками» артистов из Владивостока станут коллективы Хабаровского театра кукол и Хабаровского краевого академического музыкального театра.

— Александр, как вы сами себя определяете — мастер, художник, ремесленник?

— Я, наверное, всё вместе. Основная моя профессия — жестянщик и фасадчик. Я всегда говорил: из жести могу сделать что угодно. Фасадами занимался больше десяти лет — делал и НК Сити, и Дорожный центр управления перевозками, и головной офис Сбербанка. Но при этом я всегда что-то мастерил. С детства такой — самоделкин. Просто долго не мог понять, куда эту внутреннюю свободу применить.

— А с чего всё начиналось?

— Начиналось всё не с искусства, а с работы. После школы я пошёл на ТЭЦ-3 — был слесарем по ремонту парогазотурбинного оборудования. Хотя, честно говоря, в детстве мне пророчили совсем другое будущее. Я был очень активный, хулиганил, границ не признавал, авторитетов тоже. Даже к психиатру водили — сказали, что просто наглый ребёнок. Но в какой-то момент, в 17 лет, я взялся за ум. Хватило всей этой «романтики», и я пошёл работать.

— Когда в вашей жизни появилось творчество в привычном смысле?

— Поздно. Мне уже было около сорока. Это был 2015 год, после развода. Я поехал в село Новокаменка недалеко от Хабаровска. Там место такое… творческое. С советских времён туда художники ездят. Я оказался в мастерской скульптора, пожил там немного, пообщался. Костёр, разговоры, природа — и как будто получил какой-то заряд.

Там даже начал что-то вырезать из коряг. И, видимо, внутри что-то переключилось.

— Почему именно рыбьи кости, а не, скажем, коряги?

— из детства. Я вырос в селе Булава Ульчского района, на Амуре. Рыба — это часть жизни. Кто-то брезгует рыбьими головами, глазами, а для меня это деликатес. И идея что-то делать из костей у меня давно сидела. Просто руки не доходили. А потом вспомнил — и попробовал.

— Как рождаются ваши «монстры»? Это продуманный процесс или импровизация?

— Чистая импровизация. Я вообще без эскизов работаю — и в металле, и здесь. Сначала подготавливаю материал: варю рыбу, как уху, чтобы всё разварилось. Потом разбираю, чищу, сушу. Зубной щёткой вычищаю, обезжириваю — у меня своя технология. А дальше начинается самое интересное. У меня дома тысячи этих костей, они лежат в контейнерах. Я их перебираю, подбираю, прикладываю. Кто-то говорит, что это похоже на рыбье «Лего». И вот из этого хаоса вдруг начинает складываться форма.

Фото: Ольга Кошелева

— Есть ли у вас какие-то особые технические приёмы, которые вы используете?

— Да, есть одна важная штука — «суперклей плюс сода». Сода как цемент работает. Капнул клей, присыпал — и сразу схватилось. Для меня это важно, потому что конструкции очень хрупкие. Лишний раз тронешь — и всё может развалиться.

— Почему все ваши работы золотые?

— Это не просто эффект ради эффекта. Я пробовал разные варианты.

Если покрасить, например, в синий — всё теряется. А золото сначала притягивает взгляд, а потом начинает работать на детали: видны все линии, ямки, структура. То есть сначала «вау, золото», а потом человек начинает рассматривать.

— Расскажите о вашей коллекции.

— Она называется «Монстр Фиш». Сейчас около тридцати работ. Там есть слепой дракон — у него, кстати, есть глаза, просто они отдельно «летают». Есть комар-скорпион, русалочка, дама с собачкой.

Я их называю «костоеды». Этих существ не существовало, пока я их не придумал.

Фото из личного архива Александра Макаревича

— Вы продаёте свои работы?

— Нет. Жадничаю. Во-первых, они все в единственном экземпляре. Во-вторых, очень хрупкие — я пока не придумал, как их безопасно транспортировать. Разве что в стеклянных колбах. Я соседке как-то сделал розу и подарил в такой колбе — вот это рабочий вариант.

— Вы планируете выставки или развитие проекта?

— Да, конечно. Просто пока не дошёл до этого. Есть идея сделать мультфильм. Я уже общался со студией — предложил отсканировать мои работы, придумать персонажам характеры. Ещё хочу провести мастер-класс для детей в национальном селе Джари. Там сильные традиции работы с рыбьей кожей, думаю, им это будет близко.

— Есть ли у вас какая-то большая мечта в этом направлении?

— Да. Хочу сделать огромную скульптуру из костей кита где-нибудь на побережье. Думаю про Камчатку. Я уже даже примерно понимаю, как это должно выглядеть.

— Что для вас сейчас самое ценное?

— Время. Я понимаю, что его не так много. И поэтому жадничаю — всё свободное время трачу на творчество, даже когда по-хорошему надо отдыхать. Мы и так много времени потеряли с детства.

— Как вы сами формулируете уникальность своего искусства?

— Это новое дальневосточное направление. Материал буквально лежит под ногами — бери и делай. Моя коллекция — это про Дальний Восток. Я поэтому и взял псевдоним — Макар Самоделкин Хабаровский. Это из уважения к месту, где я родился.

Фото: Ольга Кошелева

— Как реагируют люди на ваши работы?

— По-разному, но в основном с удивлением. Подписчики шутят, что я загнал археологов в тупик: мол, через сто лет откопают мои фигуры и не поймут, что это за существа были. Ещё часто сравнивают с сюрреализмом.

— Откуда вы берёте материал?

— Друзья помогают. Недавно ребята ездили на зимнюю рыбалку, привезли мне щук и говорят: «Потом покажешь, что сделал?». Они сами в шоке, что из обычной рыбы, которую вытащили из проруби, может получиться что-то такое.

— И напоследок — вдохновение к вам приходит или вы его ищете?

— И так, и так. Иногда ждёшь. Но чаще оно приходит в процессе. Берёшь косточку — и уже начинает что-то рождаться.

От купе вагона до книжных полок

Идея «Дома Коммуны» родилась в поезде. Сергей Яковлев, за плечами которого несколько отмеченных на международных конкурсах короткометражных фильмов и три нереализованных полнометражных киносценария, решил обратиться к жанру ужасов в комиксе. Вместе с коллегой — оператором Дмитрием Комковым он задумал историю, действие которой разворачивается в реальных локациях Хабаровска — и в первую очередь в знаменитом Доме Коммуны на улице Муравьёва-Амурского, 25.

​Первый выпуск из 24 страниц прошёл путь от десяти экземпляров, распечатанных за собственные средства по тысяче рублей каждый, до полноценного тиража.

​Реальное здание как главный герой

Центральный персонаж комикса — не человек, а сам Дом Коммуны, памятник конструктивизма 1930-х годов, построенный для работников внутренних дел. Художник Роман Шавердин, рисующий каждую страницу вручную — карандашом, тушью, маркерами и чернилами, — работал по фотографиям реального здания, которые Яковлев специально для него сделал в Хабаровске. Результатом стала узнаваемая атмосфера, в которой подлинная архитектура переплетается с фантастическим сюжетом.

Сергей Яковлев. Фото: EastRussia

«Самая страшная история — это та, которая произошла на твоей улице, потому что никто не знает всех своих соседей, кто живёт за его стенкой, кто живёт внизу, а кто они, а почему они? А оказывается, одного “чёрный воронок” увёз. И все молчат. Вот эта штука, на которой я начал играть как сценарист и начал дальше развивать эту историю», ​—отметил Сергей Яковлев во время презентации

Городские мифы в графике

Сюжет комикса переплетает два временных пласта. В прошлом — история профессора Вальдемара Августовича Гейтмана, работающего над таинственной машиной по извлечению невиданных энергий и скрывшего в конструкции дома тайные помещения. В настоящем — семья, приобретающая квартиру в зловещем здании по странному завещанию, согласно которому заселиться может только семья с ребёнком.​

Первый выпуск комикса «Дом Коммуны». Фото: EastRussia

Независимую рецензию на комикс записал московский книжный обозреватель, поэт и член Союза писателей Москвы Дмитрий Гасин. В своём обзоре Гасин подчеркивает уникальность проекта: «Этот комикс вобрал в себя городские мифы и легенды Хабаровска. Создатели замахнулись на то, чтобы воплотить на бумаге мифологию города. И мне страшно интересно, куда пойдёт дальше творческая мысль авторов. Я такого пока ещё не видел в разработанном, развитом виде — так, чтобы напрямую коррелировать с существующим объектом в центре Хабаровска». 

За пределами бумаги

«Дом Коммуны» уже вышел за рамки традиционного комикса. Проект был представлен на Восточном экономическом форуме, Московской международной книжной ярмарке, фестивале Comics Rum Market в Санкт-Петербурге, а также на «БРИКСАрт» в Приморском крае. Комикс переведён на китайский и английский языки и вошёл в линейку «Сделано в Хабаровском крае». Китайские туристы приобретали его как сувенир о посещении Хабаровска, узнавая на страницах аэропорт и городские улицы.

По реальному Дому Коммуны проводятся экскурсии, что создаёт редкий для комикс-индустрии эффект: читатель может побывать внутри истории, пройдя по лестницам и коридорам здания, ставшего источником сюжета. 

Автор также выпускает лимитированные крафтовые экземпляры — чёрно-белые, специально «состаренные» с пятнами «под кровь». Фото: EastRussia

Второй выпуск продолжает историю, намеченную в первом номере, и, по замыслу автора, является частью большого цикла.