Дальневосточники стали чаще есть рыбу, яйца, овощи и фрукты

Мировой дефицит — не только наша история

Кадровый голод в судостроении — явление глобальное. По данным, собранным ФАНУ «Востокгосплан», Южная Корея недосчитывается около 12 тысяч специалистов ежегодно, а к 2027 году дефицит может достичь 130 тысяч. В Японии число квалифицированных рабочих сократилось с 48 до 32 тысяч — на 33%. В США средний возраст квалифицированного рабочего — 55 лет, а текучесть молодых специалистов на отдельных верфях доходит до 20% и выше. В Дании доля работников старше 50 лет за десять лет выросла с 31% до 40%.

За рубежом на кадровый вызов отвечают по-разному. Италия и Корея делают ставку на импорт рабочей силы: корейская визовая квота E-9 (5 тысяч виз в год) подняла долю иностранцев на верфях с 5% в 2021-м до 18% в 2024 году. Япония повышает зарплаты и вкладывается в условия труда. Крупные компании — например, HD Hyundai, Imabari — предлагают расширенные социальные пакеты, карьерные треки, жильё и детские сады. Дания и Нидерланды пересобирают имидж отрасли: технологичность, «зелёная» повестка. Параллельно растут международные альянсы промышленности и образования, общие стандарты и совместные программы подготовки.

Аналитик Востокгосплана Давид Игитханян в докладе о кадровом потенциале судостроения фиксирует тот же перекос в российской географии: 61% занятых сосредоточен в Северо-Западном федеральном округе, на Дальний Восток приходится лишь 11%. При этом, по информации hh.ru, 58% соискателей — из Санкт-Петербурга и Ленинградской области, а спрос на кадры в ДФО растёт заметно быстрее местного предложения.

«Ещё одна острая проблема — высокая текучесть кадров. Люди уходят из-за низких зарплат, тяжёлых условий труда, отсутствия карьерных перспектив. Свой вклад вносит и старение персонала», — отмечает аналитик.

Возраст, зарплаты и софт, которого больше нет

По данным актуализированной в прошлом году Стратегии развития судостроительной промышленности, в российском судостроении занято около 165 тысяч человек, ещё порядка 500 тысяч — в смежных отраслях. Средний возраст работника — 45 лет. Зарплаты на верфях и в судоремонте разбросаны широко — от 46 до 209 тысяч рублей, в проектно-конструкторских бюро — от 74 до 193 тысяч. Но одной платёжной ведомостью текучесть не остановить.

«Уровень оплаты труда и социальный пакет, конечно, важны, — рассказала в интервью EastRussia директор Департамента по управлению персоналом ОСК Юлия Оганезова. — Но наш опыт показывает: одними цифрами в зарплатной ведомости кадровый вопрос не решается. Если человек приходит на сложное высокотехнологичное производство без понятной траектории развития, без наставника, без связи между тем, чему его учили в аудитории, и тем, что он видит на верфи, то риск ухода остаётся высоким даже при конкурентной зарплате» (см. полный текст интервью).

Случается, что выпускники выходят с теорией, но без уверенных навыков работы со специализированным программным обеспечением, и предприятия доучивают их уже на месте. Санкции проблему обострили: уход зарубежных вендоров AVEVA, ANSYS и CADMATIC отрезал и вузы, и заводы от легального доступа к индустриальному софту. Лицензии не продлеваются, отечественные аналоги внедряются медленнее, чем требует производство. Студент учится на одном наборе программ, а на верфи встречает другой — часть компетенций «сгорает» на входе. На ряде площадок доля ручного труда по-прежнему высока — до 85–95%, основные фонды изношены.

Что уже в работе: от «Профессионалитета» до вахты

Отрасль отвечает не одной мерой, а связкой инструментов. Федеральный проект «Профессионалитет» охватывает 8 регионов, параллельно создаются базовые кафедры в вузах, инженерные классы.

Внутри Объединённой судостроительной корпорации выстроена своя лестница развития. Работают Корпоративный университет, «Школа мастеров», программы «Сила команды» и «ОСК. Траектория роста», сформирован трёхуровневый кадровый резерв. Ресурсный центр переместил свыше 4 500 работников между площадками, сглаживая локальный дефицит и профицит. Параллельно идёт переход на отечественные САПР: совместно с компанией «СиСофт» разрабатывается тяжёлая судостроительная система, на предприятиях внедряют КОМПАС-3D, nanoCAD и другие российские продукты. Программы «Цифровое производство» и «Безбумажная корпорация» должны сблизить заводской софт с тем, чему учат в вузах.

Для Дальнего Востока набор шире. «Это и социальные меры — добровольное медицинское страхование, компенсация аренды жилья, региональные надбавки, программы санаторно-курортного лечения, элементы льготной ипотеки, пространства для семейного досуга. Кроме того, важную роль играет внутренняя мобильность. Через ресурсные механизмы корпорации мы можем переводить людей между предприятиями», — дополняет Юлия Оганезова.

Где своих рук не хватает, подключают гибкие форматы: вахту, подряд, трудовых мигрантов. Создаются учебные центры, на некоторых предприятиях действуют научно-производственные роты — альтернативная служба по призыву, после которой часть призывников возвращается на предприятие уже в качестве сотрудников.

Международный контур тоже в работе: меморандумы с Индонезией и Оманом, совместные программы с Китаем, вхождение дальневосточных колледжей в Тяньцзиньский альянс. На выставке «ИННОПРОМ-2026» директор Департамента продаж и контрактации гражданского судостроения ОСК Михаил Афонютин обсуждал с индонезийскими партнёрами кооперацию в гражданском судостроении.

«ОСК готова обсуждать с партнёрами практические решения под конкретные транспортные и промышленные задачи Индонезии — от адаптации проекта и комплектации до модели кооперации с местными предприятиями, — отметил Михаил Афонютин. — По итогам обсуждения мы можем сформировать рабочие группы для предметной проработки потенциальных проектов, состава кооперации, требований к локализации и возможных схем финансирования».

Локальные победы есть, системы — пока нет

Целевое обучение, корпоративные университеты, соцпакеты и профориентация уже работают. Но, как показывают материалы ФАНУ «Востокгосплан», эти меры пока не сложились в единую государственно-отраслевую политику. По России приём на ряд связанных с судостроением программ растёт. В высшем образовании («Техника и технологии кораблестроения и водного транспорта») — на 5,5%, в среднем профобразовании («Электроника, радиотехника и системы связи», «Электро- и теплоэнергетика» и «Техника и технологии кораблестроения и водного транспорта») — почти на 7%. Однако ключевые регионы, включая Приморский край, одновременно фиксируют спад показателей (приём учащихся, общая численность контингента) в обеих системах подготовки. Высшее образование по-прежнему сконцентрировано в Санкт-Петербурге и Приморье; в ряде округов его нет вовсе. Стареет и преподавательский состав: в отдельных учебных заведениях средний возраст преподавателей судостроительного профиля приближается к 60 годам.

Среди предложенных исследователями рекомендаций — несколько институциональных шагов. Например, создание отраслевого совета по человеческому капиталу по образцу нидерландского Совета морского кластера: координация кадровой политики, мониторинг потребностей, работа с имиджем. Многие вопросы мог бы решить центр компетенций для профстандартов, методологии дополнительного образования и независимой оценки квалификаций. Кроме того, нужна общенациональная кампания, которая покажет судостроение как цифровую, высокотехнологичную и «зелёную» отрасль, а не только как тяжёлый физический труд.

Не только решения, но и действия нужны прямо сейчас, а лучше — вчера. Спрос на верфях Дальнего Востока продолжит расти, а массовой миграции специалистов не предвидится. Точечные программы и корпоративные пакеты сдерживают отток корабелов из судостроительных регионов ДФО, но не снимают структурный дисбаланс. Пока образование, предприятия и государство действуют разными темпами, региону придётся соревноваться за каждого сварщика и конструктора.

От 7,1% до 2,4%. Что произошло с безработицей

В 2014 году уровень безработицы в ДФО по методологии МОТ составлял 7,1% — заметно выше общероссийских 5,2%. К 2025 году показатель опустился до 2,4% при среднем по стране 2,2%. Дальний Восток впервые за постсоветскую историю практически сравнялся со страной по напряжённости рынка труда.

Но более важна не средняя цифра, а её внутренняя структура. В 2014 году разрыв между регионом с максимальной безработицей (Забайкальский край — 10,1%) и регионом с минимальной (Магаданская область — 3,1%) составлял 7 процентных пунктов. В 2025-м интервал сузился до 3,4 п.п.: лидер антирейтинга — по-прежнему Забайкалье (4,6%), но минимум держат уже Амурская область (1,2%) и Хабаровский край (1,3%). Сокращение разрыва — 3,6 п.п., или почти вдвое.

Это и есть ключевая характеристика происходящего: выравнивание шло не за счёт того, что благополучные регионы становились хуже, а за счёт подтягивания отстающих. Безработица упала во всех без исключения одиннадцати субъектах ДФО, но сильнее всего — там, где она исторически была наиболее острой проблемой. В Еврейской автономной области показатель рухнул с 8,7% до 1,7%, в Республике Бурятия — с 8,4% до 3,7%, в Забайкальском крае — с 10,1% до 4,6%. Регионы, ещё десятилетие назад страдавшие от структурной безработицы, сегодня сами испытывают кадровый дефицит.

Шесть отраслей-драйверов

Откуда взялись рабочие места? Востокгосплан в своём комментарии для EastRussia называет шесть отраслей, обеспечивших основной прирост занятости с 2017 по 2024 год.

Складское и вспомогательное хозяйство

— плюс 57 тысяч человек (+49%). Это прямое следствие переориентации внешней торговли на Восток: модернизация Восточного полигона железных дорог, расширение портовых мощностей в Приморье и Хабаровском крае, рост грузооборота в направлении стран АТР потребовали кратного увеличения логистического персонала. Транспортно-логистический комплекс усилил позиции и превратился в одного из главных работодателей округа.

Строительство

— плюс 57 тысяч человек (+9%). Стройка одновременно обслуживала промышленные мегапроекты, инфраструктурные проекты федерального уровня и наращивала темпы жилищного строительства, в том числе по программе «Дальневосточной ипотеки». Отрасль традиционно работает на пределе кадровых возможностей, и весь прирост уходил, по сути, на покрытие потребностей новых проектов. .

Добыча полезных ископаемых

— плюс 36 тысяч человек (+26%). Здесь главные точки роста — Удоканский ГМК в Забайкалье, Эльгинский угольный комплекс в Якутии, Малмыжский ГОК в Хабаровском крае, проекты по золоту и серебру в Магаданской области и на Чукотке. Принципиально важно, что эти проекты пришли именно в те регионы, которые до 2014 года считались депрессивными в части занятости. Забайкальский край и Еврейская автономная область — это сегодня крупные стройки и эксплуатация ГОКов, а не очереди на бирже труда.

Гостиничное хозяйство

— плюс 17 тысяч человек (+19%). Туристический на Дальний Восток за последние годы вырос настолько, что отель и ресторан превратились в массовых работодателей. Камчатка, Сахалин, Приморье — три региона, где сервисная экономика впервые начала играть заметную роль в занятости.

Производство химических веществ и продуктов

— плюс 7 тысяч человек (+82%). Газохимия — самый быстрорастущий относительный сегмент. Запуск и расширение Амурского ГПЗ создали в Амурской области целый кластер высокотехнологичных рабочих мест, чего раньше регион практически не знал. Именно этим во многом объясняется то, что Амурская область сегодня — один из лидеров ДФО по минимальной безработице (1,2%).

Ремонт и монтаж машин и оборудования

— плюс 4,8 тысячи человек (+15%). Производная отрасль, обслуживающая всё перечисленное выше: чем больше промышленных и транспортных объектов, тем выше спрос на сервисный инжиниринг.

В сумме шесть отраслей дали ДФО около 179 тысяч новых рабочих мест за семь лет. И почти все они появились в логике инвестиционных проектов — будь то частные стройки в рамках ТОР и СПВ или инфраструктурные стройки государства.

Преференциальные режимы как механизм перераспределения занятости

Под сухой статистикой «снижение безработицы с 7,1% до 2,4%» скрывается институциональный механизм, без которого она была бы невозможна. ТОР и СПВ работали не только как инструмент привлечения капитала, но и как способ географического перераспределения рабочих мест.

До 2014 года логика размещения промышленных и логистических объектов на Дальнем Востоке тяготела к нескольким исторически сложившимся центрам — Владивосток, Хабаровск, Южно-Сахалинск, Магадан. Преференциальные режимы изменили эту логику: налоговые льготы и инфраструктурная поддержка сделали экономически осмысленным размещение производств в Свободненском районе Амурской области (газохимия), в Забайкальском крае (Удокан), на юге Якутии (Эльга), в Большом Камне (судостроение). Это рабочие места, которые при прежней модели либо не появились бы вовсе, либо ушли бы в другие федеральные округа.

Параллельно демография работала против предложения труда: трудоспособное население ДФО за десятилетие сократилось, численность рабочей силы в возрасте 15–72 лет уменьшилась с 4,4 млн до 4,18 млн человек. То есть рынок труда выровнялся в условиях, когда сам объём предложения сжимался — а значит, спрос со стороны новых проектов был настолько сильным, что компенсировал и демографическую яму, и территориальные диспропорции.

«Снижение уровня безработицы в ДФО за последнее десятилетие — это закономерный результат соотношения системных макроэкономических и демографических изменений, — комментирует ситуацию Востокгосплан. — Ключевым фактором является устойчивый рост потребности в рабочей силе на фоне увеличения объёмов промышленного производства и реализации крупных инвестиционных проектов. Весомый вклад вносит и создание новых рабочих мест в рамках преференциальных режимов ТОР и СПВ. С другой стороны, наблюдаемая демографическая динамика объективно сдерживает предложение на рынке труда».

Проект новой Стратегии социально-экономического развития Дальнего Востока (до 2030 года с прогнозом до 2036 года) должен быть представлен Правительству РФ до 15 июля 2026 года. Разработчики документа — ФАНУ «Востокгосплан» Минвостокразвития — вынесли его на широкое экспертное обсуждение до финального утверждения. Стратегию уже обсудили в региональных правительствах с привлечением экспертов, бизнеса, представителей науки, чтобы и практики, и теоретики могли указать на риски и предложить доработки.

Главное — управление

Среди главных направлений разработчики обозначили базовые: человеческий капитал нового качества, трансформация экономики, технологический суверенитет и пространственное развитие.

Виталий Кубичек, административный директор ФАНУ «Востокгосплан», подчёркивает, что стратегия — это агрегатор предложений от регионов, бизнеса и самих жителей. В результате должен получиться документ, учитывающий максимальное количество параметров. «Мы должны создать такие условия, чтобы выпускник школы, например, в Комсомольске-на-Амуре или в Чите, знал, что он здесь нужен, востребованы его компетенции, что он будет работать на современном высокотехнологичном предприятии и что уровень жизни будет выше, чем в среднем по стране», — отметил он в своём выступлении.

Однако учёные сразу предупреждают: не стоит воспринимать документ как волшебную таблетку. Олег Рензин, советник директора Института экономических исследований ДВО РАН, называет работу над стратегией «героической», но призывает к реализму: «Я очень боюсь, что мы иногда принимаем готовый документ за набор универсальных рецептов, которые нам позволят разрешить проблему. На самом деле мы берём очень длинный период времени. Дальний Восток вообще молодая экономика, очень молодая. 150 лет для экономики — это ничто. Я постоянно сравниваю это с тем, что говорят англичане: "Почему у вас такие замечательные газоны?" — "Нужно просто 300 лет их стричь". Вот трёхсот лет у нас не было».

По мнению ученого главный акцент необходимо сделать на кардинальном изменении системы управления. Без новых управленческих подходов, ни технологии, ни инвестиции не заработают в полную силу. В качестве примера новых подходов академик привел программу «Дальневосточный гектар». Хотя она, по его убеждению, принесла не совсем тот результат, который ожидали её создатели, но сам посыл правильный.

«Речь идёт не о том, что люди поехали осваивать и пахать землю, а о том, что они стали на этих участках строить свои дома. Больше 50% участков, которые взяли в Дальневосточном округе пошли под строительство жилья!

Потому что получить землю другим порядком было чрезвычайно трудно оформление. А через «Дальневосточный гектар» стало очень легко. Этот приём распространяется теперь не только на Дальний Восток, теперь и на Арктическую зону. И разговор идёт о том, почему бы его не применить в ещё более широком масштабе. Да, есть десятки других решений, часть из которых просто умерла спокойно, как и любой управленческий эксперимент, но всё начинается с того, что идея фиксируется».

Сырьё, мозги и «интеллектуальная рента»

Дальний Восток исторически ассоциируется с добычей ресурсов. Но как превратить «сырьевой придаток» в технологичный хаб? Эксперты сходятся во мнении: добыча останется локомотивом, но её нужно плотнее интегрировать в общую экономику на новом уровне.

Михаил Потанин, представляющий горнодобывающий бизнес, указывает на системный разрыв между высокой маржинальностью отрасли и социальным фоном: «Дальний Восток — заведомо более дорогой проект. И заведомо требует больших ресурсов на одно и то же мероприятие. Поэтому и в управленческом, и в финансовом плане мы должны ответить себе на вопрос: "За счёт чего?" Показатели хорошие: увеличить технологии, робототехника, передел. Но за счёт чего мы это сделаем? К сожалению, в стратегии Дальнего Востока до тридцать шестого года вот такого усиления кратного, которое позволит корпоративные стратегии увязать в один блок, — этого нет». Он предупреждает: если высокомаржинальная добыча не будет транслировать эффект в социальную сферу и малый бизнес, макрорегион рискует остаться в модели «точки роста на фоне стагнации».

Выход учёные видят в смене самого понятия «ресурс». Владимир Ефременко, начальник отдела Президентской академии, предлагает смотреть в корень: «Если мы говорим о переходе к технологической экономике, то здесь сырьём становятся мозги. В переработку поступает не природное сырьё, а результаты интеллектуальной деятельности. Природное сырьё добыли, продали — и всё, остался пустой карьер. А результат интеллектуальной деятельности — это возобновляемый ресурс. Интеллектуальная рента, которая пришла в развитых странах на смену сырьевой, значительно превышает сырьевую ренту». Проблема, по его словам, в прикладной науке: на Дальнем Востоке доля НИОКР составляет всего 8% от общих научных исследований. Решение — не изобретать велосипед, а активно привлекать технологии из других регионов, выстраивая мосты трансфера знаний.

Демография без иллюзий и кадры «с пелёнок»

На итоговом заседании Минвостокразвития в марте 2025-го глава ведомства Алексей Чекунков отметил: «По итогам 2024 года у нас рекордный в истории миграционный приток населения в макрорегион — 24 тыс. человек». С тех пор этот показатель кочует из отчёта в отчёт, как сигнал позитивного сдвига в демографии ДФО. Но учёные призывают не торопиться с выводами и опираться на данные.

Мария Грицко, учёный секретарь Института экономических исследований ДВО РАН, расставляет точки над «i»: «24 000 миграционного прироста на Дальнем Востоке в 2024 году — это было прежде всего следствие того, что сальдо иностранной миграции у нас было положительное. Если мы посмотрим сальдо миграции внутрироссийской, то оно, к сожалению, осталось отрицательным... В новой стратегии впервые не ставится цель увеличения численности населения — только сохранение на уровне 7,8 млн человек. И это, на мой взгляд, свидетельство того, что мы отчётливо понимаем стартовые условия и сложности. Мы не ставим заоблачных целей увеличить здесь население до 10–15 млн. Они просто недостижимы в современных условиях». По её мнению, реалистичная стабилизация — это уже оптимистичный сценарий, требующий комплексных, а не разовых мер, и «волшебной таблетки», которая бы дала быстрый результат не существует. К тому же, по её словам, сложно говорить о продлении тренда 2024 года, т.к. актуальных данных пока нет. Иными словами, демографический оптимизм властей пока не подкреплён свежей статистикой.

Зато уже сейчас понятно другое: важен не только количественный, но и качественный кадровый вопрос: если с тем, сколько дальневосточников в «человеках» ситуация более-менее ясна, то вот вопрос качества трудовых резервов требует решений уже сейчас. Кто станет реализовывать меры, заложенные в Стратегии? Талантливая молодёжь?

Евгений Меркулов, директор Дальневосточного института управления РАНХиГС, описывает парадокс современного образования: «Когда наш дальневосточный студент, уехавший учиться в другой регион, получает диплом, у него к этому моменту, возможно, уже хорошее перспективное место работы, и ему нет смысла возвращаться сюда. Вузы перестают быть просто центрами оказания образовательных услуг. Сегодня вузы очень активно вовлечены в процесс трудоустройства своих выпускников. И ребята, уехавшие в другие регионы, к моменту окончания вуза оказываются уже реально вовлечены в практическую деятельность. И вуз этому способствует».

Чтобы разорвать этот круг, учёные предлагают начинать работу с талантливыми детьми не в выпускных классах, а гораздо раньше, активно внедряя дистанционные форматы и создавая центры дополнительного образования даже в отдалённых посёлках. Необходимым решением должна стать также более плотная интеграция вузов с производственными площадками и бизнесом.

Мастер-планы, ресурсы и «неопорные» города

Пространственное развитие — ещё один чувствительный нерв стратегии. Идея опорных населённых пунктов и мастер-планов не нова, но эксперты указывают на «подводные камни» реализации, которые нельзя игнорировать.

Дмитрий Землянский, директор Центра пространственного анализа РАНХиГС (Москва), констатирует: «В проекте стратегии зафиксированы абсолютно стандартные вещи. Приоритетность опорных населённых пунктов, задачи по реализации мастер-планов — ничего нового принципиально не предложено. Более того, в стратегии вообще вылетел вопрос прилегающих территорий. И супержёсткий вопрос: что делать неопорным населённым пунктам? Если ты не попал в состав опорных, что, какие у тебя есть варианты? Ты всё можешь забыть про государственную поддержку? Пока в стратегии это никак не указано... Дальний Восток с мастер-планами уже на эти грабли наступал. Были запланированы прекрасные, шикарные мастер-планы, на реализацию которых абсолютно нет достаточных ресурсов». Он также отмечает системный вызов: внутри России практически исчерпаны резервы неквалифицированной рабочей силы, а федеральная политика ограничивает приток иностранных мигрантов. Это значит, что бизнесу придётся либо автоматизироваться, либо инвестировать в обучение, а стратегию — дополнять конкретными цифрами финансирования.

От «копилки идей» к экономическому поведению

В финале дискуссии Олег Рензин резюмировал: стратегия сегодня — это «копилка идей». Задача второго этапа — превратить их в массовые действия и устойчивое экономическое поведение. Учёные, бизнес и чиновники в Хабаровске показали редкий для официальных обсуждений уровень откровенности. Документ не идеален, и это нормально: он ещё не утверждён. Открытый формат позволил вскрыть риски до того, как они стали бы бюджетными статьями или неоправданными ожиданиями жителей. Теперь слово за теми, кто будет дописывать черновик.

— Михаил Евгеньевич, Стратегию развития Дальнего Востока до 2030 года с прогнозом до 2036-го вы сейчас представляете в регионах, проводите общественные слушания. Зачем такой масштабный формат обсуждения?

— Мы впервые проводим публичное обсуждение такого масштаба — с охватом всех регионов и широкого круга общественности. Задача — чтобы документ был разработан по классике встречного планирования. Мы понимаем с точки зрения государства, каких целей необходимо достичь: превратить Дальний Восток в мощный центр развития всей страны. Дальний Восток — это ворота в Азию. Это регион, который делает Россию тихоокеанской державой, интегрированной со всеми странами АТР.

— На чём вы заостряете внимание на этих сессиях?

—Во-первых, мы в стратегии подвели итоги предыдущего периода. Я считаю, что уважительное отношение к предшественникам должно стать традицией. Важно посмотреть, что получилось, что не получилось — объективно. Мы провели такой анализ и видим: многое из задуманного работает. Преференциальные режимы действительно ускорили инвестиционный рост. Плюс 100% к 2014 году по объёму инвестиций — в два раза опережает среднероссийский темп. Темпы ввода жилья — в полтора раза выше, чем по России в целом. Среднедушевые доходы растут.

— А что пока не получается?

— Качество социальной инфраструктуры. Это и качество жилья, и общественные пространства, и спорт, и здравоохранение. Для этого у нас работают мастер-планы. По демографии — нельзя сказать, что задача выполнена. Пока у нас аккуратный небольшой миграционный прирост в силу увеличения рабочих мест. И это, кстати, хороший знак, но его важно превратить в стабильный тренд. Ну и отдельно — в прошлой стратегии недоглядели энергетику. Это тоже болит.

— Энергодефицит — это проблема или задача?

— Всё, что можно решить за деньги — это, как говорили в Одессе, не проблема. В генеральной схеме уже есть все решения, нужно только найти адекватное финансирование. Смотрите, если мы сейчас не инвестируем в энергетику — потеряем 3 триллиона рублей. А нужны сотни миллиардов. Несравнимая история. Я приведу аналогию. Представьте: вы пришли в банк, взяли кредит под 40% годовых и потратили деньги на еду или поездку в отпуск, а потом платите проценты. Это один вариант. Второй — взяли деньги под 5%, вложили в собственный бизнес, который пять раз обернулся и принёс доход. Так вот мы говорим именно о втором варианте. С учетом дальнего горизонта планирования, объекты новой генерации можно и нужно будет строить за счет и тех денег, которые будут зарабатываться в процессе. Сейчас их может и нет, но они будут заработаны. Дальний Восток — это тот самый бизнес, в который сейчас надо вкладывать. Отдача будет значительной и гораздо быстрее, чем через 30 лет.

— Какие ещё ключевые вызовы заложены в стратегии?

—Пять вызовов, и я их обозначу коротко. Первый — энергетика, мы уже разобрали. Второй — наука и технологии. Стратегия закладывает логику перехода от сырьевой экономики к экономике глубокого передела: усиливаем переработку и наращиваем высокотехнологичный сектор. Но для этого нужен новый научно-исследовательский комплекс. У нас сейчас финансирование науки — 0,2% от ВРП, в пять раз меньше среднероссийского. Это, конечно, надо менять. Третий — кадровый дисбаланс. В 2014-м был профицит трудовых ресурсов, люди уезжали. Сейчас — дефицит в 50 тысяч человек. Предприниматели печалятся — и да, это для них проблема. А макроэкономисты реагируют по-другому: кадровый дефицит — насос для привлечения людей, конкуренция за человеческий капитал, которая поднимет зарплаты и производительность труда. Четвёртый — качество социальной инфраструктуры. Пятый — изменение климата: это отдельный раздел стратегии с конкретными мерами по мерзлоте, пожарам, паводкам и экологии.

— Вы уже провели стратсессии и обсуждения в шести регионах ДФО, что слышите от представителей субъектов? Системные, повторяющиеся темы?

— Везде довольно системно. Во-первых, всем понравился формат — короткий. Предыдущая стратегия была 300 страниц. Лонгриды сейчас не читают, к сожалению. Мы постарались сделать формат, понятный всем.

По содержанию — четыре темы повторяются из региона в регион. Первое: все хотят пролоббировать ключевые проекты своего региона и поднять их в федеральную повестку. Ради этого мы и проводим слушания в каждом регионе — и сделали отдельный региональный раздел. Второе: инфраструктура. Бизнес нам одну и ту же проблему подсвечивает — энергетика, энергетика, энергетика. Болит. Третье: социальная инфраструктура, доступность жилья, школы, больницы. Четвёртое: острейший кадровый дефицит. Ну и отдельно отмечу Владивосток — там очень сильный научно-технологический уклон. Мы сами эту дискуссию отчасти спровоцировали, докричались — и теперь научное сообщество активно включилось в обсуждение документа. На Хабаровской сессии представители ДВО РАН рассказали, что стратегия возбудила интерес у учёных. Это очень позитивный момент.

— Один из ключевых вопросов — демография и привлечение людей. «Длинного рубля» как в советское время нет. А если заработки на Дальнем Востоке и в других регионах сравнимы, зачем сюда ехать? Да, есть регионы, где зарплата номинально выше, но и стоимость жизни такая же.

— Переманивать должен длинный рубль. Но он формируется иначе, не так, как во времена СССР: когда появляются новые рабочие места, возникает дефицит, и компании сами начинают охотиться за людьми. «Приедешь? — Нет. — А если подниму зарплату? — Приеду». Вот это и есть рынок, который заманит сюда людей. Зачем открывать «кошелек» бюджета, который и так напряжённый? Но дело не только в деньгах. Я вот на Ямале проводил анализ: разница доходов ямальца и жителя «средней России» была в четыре-пять раз, потом снизилась до 40–50%. Почему? Потому что улучшились условия жизни — уже не в бытовке живёшь, а в нормальном доме, транспортная связанность лучше. Поэтому главный вектор — улучшение среды для жизни. Надёжная социальная инфраструктура, жильё, высокая транспортная связанность, чтобы ты не чувствовал себя в изоляции, мог оказаться в любой точке страны и мира через одну-две пересадки. И возможности для карьеры. Дальний Восток — это край молодых. Доля молодёжи здесь традиционно выше. Если мы это сохраним, мы решим очень много проблем, связанных и с демографией, и с рождаемостью, в частности. 

— Роботизация, которой уделено особое внимание в новой стратегии — насколько это реальный инструмент для решения кадрового голода?

—Революция уже на пороге. Смотрите на кривую спроса на программистов в мире — был пик, и с внедрением ИИ идёт вниз. Подобное может произойти и в других сферах. Наша тактика такая: создаём несколько центров роботизации — во Владивостоке и Хабаровске, остальные регионы подтянутся. У каждого своя специализация. Приморье — промышленные и подводные роботы. Хабаровск — транспортные: роботы-обходчики для РЖД, системы мониторинга полотна, беспилотный транспорт. Амурская область — сельскохозяйственные. Но важно понимать: робот не заменяет человека, а усиливает его. Это режим сотрудничества — совместной работы человека и машины. Для любого робота нужен приглядывающий за ним хозяин. Глубокая автоматизация — это возможность очень сильно вырастить экономику без существенного увеличения численности населения. И ещё: более высокая производительность труда — это более высокие зарплаты. По сути, Дальний Восток становится полигоном для всей страны по отработке специализированных роботов на огромных распределённых пространствах.

— Есть ли у стратегии план на случай, если что-то пойдёт не так?

—Да, он есть. Но это скорее не план, а сценарий. Сценарий поведения. План — это поставленные цели и задачи. Мы вставили в стратегию два сценария ровно для того, чтобы показать госслужащим и бизнесменам развилку: если ничего не делаем — идём по инерционному, если делаем всё правильно — по целевому. Для тактических вещей — «а что будет, если введут новые санкции, а вдруг отменят?» — есть оперативное сценарное планирование. Это другой инструмент.

— Не боитесь утонуть в советах, включив общественное обсуждение?

— Чтобы обсуждение не превратилось в осуждение, и чтобы не замучили советами — важна организация процесса. Мы рассчитываем на квалифицированных представителей общества от каждой категории: бизнес, наука, власть, гражданское общество. Это превращается в полезную, дополняющую дискуссию по приоритетам и региональной подстройке. Плюс у нас два формата: сама стратегия — короткая, читабельная, и план реализации — там может быть множество конкретных инициатив. А общественные инициативы могут реализовываться и самостоятельно.

Мы рассматриваем обсуждение стратегии как способ сфокусировать всё общество на прорывных для Дальнего Востока направлениях.

Ознакомиться с новой Стратегией Дальнего Востока и внести свои предложения: https://dfostrategy.vostokgosplan.ru

– Михаил Евгеньевич, за 10 лет, прошедших с первого ВЭФ, Дальний Восток стал своего рода «экспериментальной площадкой» для новых инструментов экономической политики — ТОСЭР, Свободный порт Владивосток, режим Арктической зоны. На ваш взгляд, как изменилась роль этих льготных режимов за десятилетие — от замысла до конкретных результатов?

– Если начать немного издалека, то до середины 2010-х годов Дальний Восток был отстающей территорией: депопуляция, спад экономики. Перед страной стоял вопрос: как развивать регион, чтобы сохранить российское присутствие?. По сравнению с 1990-ми снижение численности населения здесь уже измерялось миллионами.

С одной стороны, казалось, рецепт очевиден — новые рабочие места и производства с достойной зарплатой. Но как этого добиться? Можно было пойти по советскому пути — развивать регион за счет государственного финансирования. При СССР вкладывали в оборонные предприятия, инфраструктуру, закрытые города. Однако в 2010-х таких средств в бюджете просто не было: расчеты показывали, что нужно около 100 млрд долларов, и это еще по заниженной оценке.

Вторая альтернатива — привлечение частного капитала. Но как заманить инвесторов, если здесь все дороже: рабочая сила, транспорт, энергетика? Мы посмотрели на международный опыт — Китай, Малайзию, Сингапур — и решили предложить бизнесу льготные условия. Это налоговые расходы государства в обмен на рабочие места, спрос для местных поставщиков и оживление экономики.

Результаты говорят сами за себя: за прошедшее десятилетие Дальний Восток стал лидером по темпам роста ВРП на душу населения, в макрорегион вкладывается каждый десятый инвестиционный рубль страны при доле населения 5,6%. Реальные доходы выросли на 22%, ввод жилья — на 64 %.

– Важно помнить: ожиданиями нужно управлять. Мы часто ждем мгновенных чудес, а в реальности что-то получается, а что-то требует больше времени. Крупные успехи — это мегапроекты, такие как газохимический кластер в Амурской области, судостроительный комплекс «Звезда» в Приморье, активное жилищное строительство, реновация городов.

В сельском хозяйстве появились тепличные комплексы, предприятия по переработке продукции. Развивается космодром, стартовали новые добычные проекты, например, разработка Удоканского месторождения, о чем мечтали еще во времена строительства БАМа.

Сейчас в фокусе – развитие энергетики. Продолжается расширение БАМа и Транссиба, что в перспективе обеспечит рост перевозок. Отдельно отмечу программу реновации городов. Три года назад мы начали работу по созданию комфортных условий жизни, и я считаю важной целью формирование на Дальнем Востоке миллионной агломерации. Экономика растет там, где есть крупные современные города.

– Ранее в выступлениях вы упоминали доверие между государством и бизнесом. Почему это так важно?

– Это ключевой фактор. Бизнес берет на себя риск: реализовать проект, платить зарплаты, обслуживать кредиты, которые сегодня очень дорогие. Многие инвесторы начали проекты еще до повышения ставок, а потом столкнулись с резким ростом издержек.

Мы должны выполнять обещания, данные инвесторам. Даже если часть концессий неудачна, государство обязано проявлять терпение. Доверие — основа процветания. По международным исследованиям, оно способно удвоить темпы роста экономики. Оно снижает издержки, ускоряет инвестиционный цикл, повышает готовность вкладывать. Дальний Восток должен быть территорией взаимного доверия государства и бизнеса.

– А сами префрежимы достигли оптимальной формы или их нужно менять?

– Совершенствование нужно постоянно. В первые годы в префрежимы попадали в основном крупные добычные проекты. Думаю, сейчас стоит смещать акцент на переработку, высокотехнологичные отрасли, услуги. Возможно, больше создавать совместных предприятий с дружественными странами — это дает новые технологии и рынки. Но нельзя постоянно менять налоговые ставки и льготы — это подрывает доверие.

– В начале года Счетная палата критиковала эффективность префрежимов. Как вы на это реагируете? И как вообще оцениваете роль ВЭФ за эти десять лет?

– Критика бывает, но важно видеть целостную картину. Восточный экономический форум стал уникальной площадкой, где формируются инициативы, которые потом превращаются в государственные решения. Перед каждым ВЭФ мы готовим перечень предложений. Часть из них принимается, часть отсекается, но это всегда живой процесс.

– Восточный экономический форум стал не только витриной проектов, но и трибуной для стратегического диалога. Какие решения и механизмы, обсужденные на ВЭФ, действительно стали поворотными для макрорегиона? Можно ли сказать, что Форум сформировал новую управленческую культуру работы с Дальним Востоком?

– Вы абсолютно правы. Поделюсь наблюдением. В 2007 году я участвовал в конференции «Будущее России» в Лондоне. Там выступали весьма пафосные английские спикеры, рассуждали, как нам развивать Россию. И, знаете, меня тогда не отпускало чувство, что это какая-то странная ситуация. Ну, в бар с ними пойти пообщаться — пожалуйста, но слушать, как люди из другой страны объясняют, что и где нам нужно менять, выглядело неправильно.

У нас, на нашей территории, в нашем макрорегионе есть такая масштабная площадка, как Восточный экономический форум. Это не просто выставка достижений экономики и социальной сферы, а место, где появляются и обкатываются новые идеи. Здесь же подписываются проекты на сотни млрд рублей.

Поделюсь немного внутренней «кухней»: перед каждым ВЭФ готовится перечень инициатив, которые выносятся на обсуждение, согласовываются с министерствами, а затем ложатся в основу государственной политики в регионе. Часть предложений проходит дальше, часть отсеивается, но именно на ВЭФ можно сверить планы по развитию Дальнего Востока с бизнесом, научным сообществом, министерствами — со всеми ключевыми игроками. Это уже стало хорошей традицией.

В этом году мы выносим идею масштабной роботизации. При дефиците рабочей силы нужно становиться лидерами в автоматизации сельского хозяйства, промышленности, сервисов. Речь не о замещении людей роботами, а о коботинге — совместной работе, которая повысит эффективность.

– Что бы вы добавили в арсенал инструментов развития на ближайшее время?

– Во-первых, доступ к длинным и недорогим деньгам. Высокие ставки тормозят проекты. Во-вторых, развитие фондового рынка и привлечение акционерного капитала, включая IPO и публичные заимствования. В-третьих, необходима диверсификация экономики и вовлечение местных поставщиков в работу с крупными инвесторами.

А еще важно развивать Международную территорию опережающего развития (МТОР), где будут комфортные условия для научно-технологического сотрудничества. Это позволит интегрировать Дальний Восток в глобальные цепочки и привлечь новые компетенции.

— Елена Юрьевна, что сейчас строится на Дальнем Востоке? В каких регионах, в каких объемах? И как это соотносится с обеспеченностью жильем?

— По итогам прошлого года более 70% строительных работ (объекты промышленности и инфраструктуры, жилые помещения) выполнено в Якутии, Амурской области, Хабаровском и Приморском краях. Лидеры по объему ввода жилья — Приморье, Якутия, Бурятия, Хабаровский край. Очень хорошие темпы роста у Забайкалья и Еврейской автономной области.

Конечно, эффект «низкой базы» работает: если раньше ничего не строили, один введенный дом резко поднимает статистику. Но разница еще и в формате застройки. В Приморье и Хабаровском крае строятся жилые комплексы с элементами инфраструктуры — детские площадки, соцобъекты. На севере, как правило, — просто дом. Поэтому качество среды там объективно ниже.

Региональные застройщики сильны, особенно в Якутии. Федеральные — такие как «Самолет», «ПИК» — туда заходят редко. А они несут с собой культуру и философию современного жилья, когда покупаешь не просто квартиру, а комфортную среду. Да и ресурсов у них больше: могут быстро решить вопросы с материалами, кадрами — в том числе благодаря масштабу.

И сейчас сформировалась такая картина: в нише — местные застройщики, в сегменте ЖК — федералы.

— Но ведь население не растет такими же темпами, что и строительство. Неужели застройщики будут продолжать строить районами и кварталами?

— Думаю, будут. Потребность в жилье сохраняется — даже при стабильной численности. Люди хотят улучшать свои жилищные условия: поменять однушку на двушку, съехать от родителей. Это и делает рынок жилья устойчивым.

Другое дело — доступность. Долгое время стоимость квадратного метра росла быстрее доходов, особенно на «первичке». Только к концу 2024-го доходы по темпам роста догнали цены. Ипотека по-прежнему тянет: треть средней зарплаты уходит на кредит, а это серьезная нагрузка на годы. Если доходы будут снижаться — а есть такие риски, — спрос, конечно, упадет.

— А насколько «дальневосточная ипотека» держит рынок?

— Когда программа появилась, ее критиковали — она действительно подтолкнула цены вверх. Но сейчас, после свертывания федеральной льготной ипотеки, дальневосточная стала якорной: она покрывает уже половину всех ипотек в регионе.

Программа адаптируется: расширяют возрастной порог, подключают новые категории — медиков, педагогов, участников СВО. Банки сейчас очень осторожны: сложно взять кредит даже на первоначальный взнос. Но сама программа стабилизирует рынок.

Сейчас ее расширили на Арктику, а в сочетании с программой комплексного развития территорий (КРТ) — это мощная связка. С одной стороны — предложение (КРТ), с другой — платежеспособный спрос (ипотека). Пока это работает.

Рынок замедляется, но застройщики адаптируются: предлагают рассрочку, по сути заменяя банки. Пока ЦБ не вмешался, этот механизм поддерживает продажи. Даже в Дом.РФ признают, что это допустимая мера в текущих условиях.

— Как вы относитесь к идее расширить «дальневосточную ипотеку»: поднять возрастной порог, снизить первоначальный взнос?

Теоретически — да, это может стимулировать спрос. Но ключевое ограничение все равно в другом — в реальных доходах и ставке ЦБ.

Да, доходы немного выросли, но в перспективе мы прогнозируем их снижение. Уже видно, что падает спрос на рынке труда в логистике и IT — это тревожный сигнал. А застройщик работает с кредитом, ставка высока — значит, издержки велики. Даже если расширить программу, барьеры для людей останутся, и спрос упрется в их финансовые возможности.

— В начале года застройщик Unikey заявлял, что приостанавливает запуск новых проектов — как раз из-за высокой стоимости ипотечных кредитов. То есть строят по уже запущенным, но новые проекты пока не запускают. Видите ли вы такую же осторожность у других крупных застройщиков по всей стране?

— Да, осторожность действительно наблюдается. Это подтверждается хотя бы тем, что количество новых проектов, выводимых на рынок на стадии котлована, в 2024 году сократилось примерно на 9%. Это уже показатель.

Плюс когда рынок был «перегрет» и демонстрировал высокую доходность, в него начали заходить непрофильные игроки — те, кто не имел опыта в девелопменте, но стремился вложить свободные средства. Они покупали земельные участки, надеясь на быструю прибыль. Сейчас таких активов стало заметно меньше: их распродают, оптимизируют портфели. Это тоже важный сигнал: если избавляются от земли, значит, ожидания по доходности изменились.

Сами застройщики стали гораздо более расчетливы. Помимо снижения активности на стадии котлована, они оценивают риски по текущим проектам. Один из ключевых индикаторов — так называемая «распроданность» жилья, то есть доля уже проданных квартир в строящемся объекте. Мы видим, что с 2026 года наметится тенденция к снижению этого показателя.

Для девелопера важно, чтобы уровень распроданности и готовности объекта соотносились в диапазоне 70–80%. То есть примерно 80% строящегося жилья должно быть уже реализовано. Если этот уровень падает ниже 70%, это сигнал о недостаточном спросе. Тогда у застройщика возникает масса издержек: он сдал дом, а квартиры остались непроданными — соответственно, на него ложатся расходы по их содержанию, коммунальным платежам, налогам. Это «замороженные» средства, которые не работают.

Такие риски подталкивают компании к более аккуратной стратегии. Хотя в некоторых регионах пока сохраняется дефицит предложения — например, на Камчатке. А вот в Приморье, наоборот, мы фиксируем признаки избытка предложения. Все эти данные есть в нашем аналитическом обзоре — с разбивкой по регионам.

— Вы упомянули отраслевую инфляцию и цены на стройматериалы. Сложилось ощущение, что сейчас стоимость строительства как будто выравнивается, хотя логистика и доставка на Дальний Восток остаются дорогими. Это так?

— Действительно, ситуация не такая критичная, как раньше. Если мы говорим не про уникальные или экстремальные стройки — например, на Чукотке или в условиях вечной мерзлоты Якутии, — то в целом цены на стройматериалы на Дальнем Востоке в 2024 году выросли на 7%. Это меньше, чем отраслевая инфляция, которая составила 8%. То есть удорожание находится в пределах допустимого, а местами даже ниже общероссийских темпов.

Более того, если сравнить структуру строительства, то в целом Дальний Восток строит примерно из тех же материалов, что и остальная Россия. Монолит-кирпич составляет 55% всех конструкций — по стране в целом этот показатель около 53%. То есть мы не можем сказать, что на Дальнем Востоке используется что-то принципиально иное или более дорогое.

Тем не менее логистика действительно остается фактором — особенно для северных регионов. Поэтому застройщики все чаще говорят о необходимости развивать строительные кластеры вблизи строительных площадок. Хотя, надо признать, что во многих случаях проще и выгоднее завезти материалы из регионов Сибири или Китая, чем производить их локально. Это вопрос масштаба: у инвестора должен быть понятный рынок сбыта, чтобы вложения окупались. Если стройки штучные, большой индустриальный кластер не заработает.

Некоторые застройщики также предлагают смягчить требования по комплексному развитию территорий (КРТ) — это могло бы снизить финансовую и административную нагрузку и повысить интерес к проектам.

— А что с арендой? В Амурской области, например в городе Свободный, где реализуются масштабные газохимические комплексы, или в Приморье, где много промышленного строительства, — цены на аренду взлетают, когда в регион приезжают вахтовики и специалисты на крупные стройки. Это сопровождается строительством нового жилья или застройщики на этот временный спрос особо не реагируют?

— Да, вы совершенно правы — это ощутимая проблема. В регионе по-прежнему низкий уровень обеспеченности жильем. Мы исторически отстаем от центральных регионов — просто позже начали активно строить. Говорить о системном строительстве арендного жилья пока преждевременно. Такие проекты есть — например, в Хабаровском крае и Амурской области, и это результат совместной работы бизнеса и региональных властей. Но пока это единичные инициативы. Массового, институционального рынка аренды у нас на Дальнем Востоке пока не сложилось.

Да, застройщики в принципе заинтересованы в участии в таких проектах. Но пока экономической модели, которая бы это делала выгодным, нет. Возможно, ситуация изменится, когда завершится текущая волна строительных проектов и компании начнут искать новые ниши.

Кстати, многие девелоперы уже смотрят в сторону малых городов, не только столиц регионов. В Приморье, например, это Уссурийск, в Амурской области — тот же Свободный. Это вполне реальные направления для расширения бизнеса.

Интересно, что хотя статистика показывает, что половина жилья на Дальнем Востоке — это индивидуальное жилищное строительство (ИЖС), в реальности этот сегмент не так виден. Он распылен, часто связан с дачной амнистией и небольшими проектами. Но потенциал у ИЖС есть, и это может стать «запасным аэродромом» для девелоперов, если многоквартирное строительство начнет замедляться. Главное — обеспечить масштаб, чтобы проекты окупались. Например, чтобы построить коттеджный поселок на тысячу семей, нужно найти этих самых покупателей и обеспечить инфраструктуру. Это не просто, но такие планы у некоторых застройщиков есть. 

— Спасибо за содержательную беседу. И если подытожить — как, по-вашему, будет развиваться рынок жилья на Дальнем Востоке в ближайшие годы? Чего ждать жителям: падения цен не будет, а роста?

— Цены на жилье на Дальнем Востоке, скорее всего, не будут снижаться — это маловероятно. Но и резкого роста не будет. Регион все еще имеет низкий уровень обеспеченности жильем, поэтому сохраняется потенциал для развития.

Однако темпы роста будут скромнее, чем в предыдущие пять лет. Главный сдерживающий фактор — это доходы населения. Без их роста рынок не сможет развиваться.

Фактор стимулирования — снижение ключевой ставки Центробанком. Но, по моим оценкам, до конца этого года и, скорее всего, до середины следующего, существенного снижения ставки ждать не стоит.

Я бы сказала так: с 2026 года, вероятно, начнется фаза замедления в жилищном строительстве. Но этот рынок, как показывает практика, способен быстро оживать — при благоприятной внешней конъюнктуре. Поэтому, несмотря на замедление, потенциал для восстановления остается.

Государство может помочь, смягчив регуляторную среду, создав более гибкие условия для девелоперов. Но, увы, на фундаментальные экономические показатели — такие как инфляция или стоимость кредитных ресурсов — оно влияет лишь косвенно. Пока Центробанк держит высокую ключевую ставку, а Минфин стимулирует расходы, жилье дешеветь не будет. Поэтому девелоперы будут подстраиваться под эти реалии.